Школа одиночества. Вторая смена

Глава 9. Отголоски прошлого

Прошло две недели. Две недели Милана жила, словно в вакууме. Отключенный телефон, закрытые двери, бесконечные переводы. Сертификат переводчика висел на стене над рабочим столом, словно орден за выживание. Она работала по пятнадцать часов в сутки, почти не выходя из квартиры. Работа была её наркотиком, её анестезией от боли и разочарования.

На банковском счете росла сумма, приближаясь к заветной цифре. Синий хэтчбек на холодильнике перестал быть несбыточной мечтой и превратился в осязаемую реальность. Но радости от этого не было. Каждое поступление денег лишь подчеркивало пустоту, которую она пыталась заполнить.

Максим больше не писал. Возможно, он понял её решимость. Или, что вероятнее, вернулся к своей Анжеле и её «свадебному банкету». Эта мысль всё еще жгла, как едкая кислота, но Милана научилась отворачиваться от неё. Она выстроила вокруг себя крепость из слов, цифр и тишины, и ничто не могло пробиться сквозь эти стены.

Она так и не вернулась в автошколу. Права были почти в кармане, но ей было достаточно осознания, что она может получить их в любой момент. Сейчас ей не хотелось садиться за руль. Ей не хотелось никуда ехать.

В школе Лариса Петровна периодически звонила на домашний, чтобы узнать о её здоровье. Милана отвечала сухо, монотонно, поддерживая легенду о «затяжном вирусе». Ей было стыдно за ложь, но сейчас она не могла позволить себе снова погрузиться в школьную рутину и любопытные взгляды коллег.

Однажды вечером, когда она сидела за компьютером, с головой погруженная в перевод статьи о термодинамических процессах, в дверь позвонили. Звонок был настойчивым, прерывающимся, словно кто-то давил на кнопку с отчаянием. Милана напряглась. Посетителей у неё не было. Курьеры обычно предупреждают. Это мог быть только...

Она медленно подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стоял Андрей. Он выглядел потерянным. Серое пальто было небрежно наброшено, волосы растрепаны, а лицо осунулось. Его глаза были красными, а на подбородке виднелась щетина. Он не был похож на того лощеного, уверенного в себе Андрея, который ушел от неё полгода назад.

Милана молчала, прислушиваясь к биению своего сердца. Оно было ровным, холодным, равнодушным. Это успокаивало.

— Мила! Открой, пожалуйста! — голос Андрея был глухим, прерывающимся. — Я знаю, что ты там. Я видел свет. Открой, прошу тебя!

Милана не шевелилась. Она ждала. Ждала, пока он уйдет, пока его отчаяние растворится в бетонных стенах подъезда.

— Мила, это важно! — его голос стал выше, почти истеричным. — Мне нужно поговорить! Это по поводу... по поводу Кати. И... и ребенка.

При упоминании ребенка Милана невольно вздрогнула. Но не от боли, а от холодного, отстраненного любопытства. Она наконец открыла дверь, оставив цепочку на крючке.

Андрей уставился на неё. Её домашний вид — просторные спортивные штаны, старая футболка, волосы, собранные в небрежный пучок — резко контрастировал с его собственным растрепанным обликом. И всё же в её глазах, несмотря на отсутствие макияжа, была сила.

— Что тебе нужно, Андрей? — её голос звучал так спокойно, так отстраненно, что даже ей самой стало страшно от этой холодности.

— Мила! — он попытался просунуть руку в щель, но цепочка держала крепко. — Ты... ты в порядке? Я так переживал. Лариса Петровна сказала, ты совсем плоха.

— Я в полном порядке, — Милана не отвела взгляда. — Просто работала. Чего ты хочешь? Катя родила?

Андрей вздрогнул. Его лицо исказилось.

— Да. Родила. Мальчика.

«Мальчик», — эхом пронеслось в голове Миланы. Тот самый мальчик, ради которого он бросил её. Тот самый, которого он так сильно хотел.

— Поздравляю. Чего ты здесь? Зачем пришел?

— Я... я хотел поговорить, Мила. Мне очень тяжело. Я не знаю, что делать, — в его голосе появились слезы. — Катя... она в больнице еще. И ребенок... Он плачет всё время. А она... она совсем не такая, как раньше. Кричит на меня, требует. Я не сплю уже три дня.

Милана смотрела на него, как на экспонат в музее. «Вот он, человек, который ушёл за счастьем», — думала она. — «Вот оно, его счастье».

— И что ты хочешь от меня? — спросила она.

—Я... я просто хотел, чтобы ты меня выслушала. Мне некому больше... Некому пожаловаться. Я так устал. Я совсем не так себе это представлял. Ребенок — это, конечно, прекрасно. Но он такой... он отнимает всё. Катя говорит, что я плохой отец, что я не помогаю. А я не знаю, что делать с этим маленьким свертком! Он только плачет и ест!

Милана почувствовала странную смесь жалости и омерзения. И еще... почти ехидное удовлетворение. Его «идеальная» жизнь с Катей оказалась вовсе не идеальной.

— А чего ты ожидал, Андрей? Что ребенок будет сразу говорить «папа» и приносить тапочки? Что Катя будет сиять, как в кино, не переставая? Это жизнь. И дети — это ответственность. Большая.

— Я знаю! — он ударил кулаком по косяку двери. — Но я не готов к этому! Мне с тобой было... так хорошо. Так спокойно. Так тихо. У нас всегда был ужин, всегда порядок. Ты всегда всё понимала. А теперь дома ад! Крики, грязь, молоко. Я просто... я хочу вернуться, Мила.

Вот оно. То, чего она подсознательно ждала с того самого дня, как он ушел. Он хотел вернуться в свою «тихую гавань», которую так легко разрушил. Он хотел вернуться к «удобной Милане», которая ждала его с выглаженными рубашками и понимающей улыбкой.

Милана тихо рассмеялась. Сначала это был лишь легкий вздох, а потом смех стал громче, переходя в горький, надрывный хохот. Андрей смотрел на неё, не понимая.

— Ты смеешься? — его глаза сузились. — Я тут душу тебе изливаю, а ты смеешься?

— Да, Андрей, смеюсь, — Милана вытерла выступившие слезы. — Смеюсь над твоей наивностью. И над своей глупостью. Ты бросил меня, потому что я была «недостаточно яркой», «просто соседкой». Потому что ты хотел «настоящей жизни» и «настоящего ребенка». И что теперь? Спустя полгода, когда твоя «настоящая жизнь» оказалась вовсе не глянцевой картинкой, ты хочешь вернуться к своей «соседке»? Зачем? Чтобы она тебе сцеживала молоко и укачивала твоего ребенка, пока ты будешь «отдыхать»?

Андрей побледнел.

— Мила, я не это имел в виду! Я просто... Я понял, что ты была единственной. Единственной, кто меня понимал. Кто ценил. Я совершил ошибку. Я хочу всё вернуть. Мы ведь прожили пятнадцать лет! Это не шутки!

— Это не шутки, Андрей, — Милана прислонилась лбом к холодной двери. — Это пятнадцать лет моей жизни, которые ты обесценил в один миг. Пятнадцать лет, когда я ждала тебя, подстраивалась под тебя, любила тебя. А ты выбрал другую. Потому что она была моложе, ярче и, как оказалось, умела рожать. Мои поздравления, Андрей. Ты получил, что хотел. Теперь живи с этим.

— Но я не хочу! — он закричал. — Я хочу тебя! Я хочу, чтобы всё было как раньше! Тишина, покой, ты!

Милана посмотрела на него. В его глазах была не любовь, а страх. Страх перед неизвестностью, страх перед ответственностью, страх перед той жизнью, которую он сам себе выбрал.

— Как раньше не будет, Андрей, — её голос был ледяным. — Той Миланы, которая жила «как раньше», больше нет. Её убил ты. А я... я только учусь жить заново. И в моей новой жизни нет места для чужих ошибок и чужих проблем. Ты сам выбрал свой путь. Прощай.

Она хотела закрыть дверь, но Андрей резко выставил ногу, не давая ей этого сделать.

— Мила, послушай! Я знаю, что ты злишься. Но я готов на всё! Я уйду от Кати! Я куплю нам другую квартиру, мы начнем сначала! Я обещаю!

Милана окинула его взглядом. Он действительно был готов на всё. Готов бросить свою жену и своего новорожденного ребенка, лишь бы вернуться в свой «уютный» мир. Этот человек был не просто слабым. Он был патологически трусливым.

— Ты лжешь, Андрей, — тихо сказала она. — Ты не готов ни на что. Ты просто боишься. Боишься жизни, которую сам же себе устроил. И самое главное: я больше не хочу быть твоим спасательным кругом. И уж точно не хочу быть твоей нянькой. Ни тебе, ни твоему ребенку.

Она резко надавила на дверь, и Андрей, не ожидавший такой силы, вынужден был убрать ногу. Дверь захлопнулась с сухим звуком, окончательно отрезав его от неё.

Милана опустилась на пол, прислонившись спиной к двери. Сердце всё еще билось ровно, но где-то в груди ныло. Это была не боль, а скорее, осадок. Горький, неприятный осадок от столкновения с прошлым.

Она посидела так несколько минут, а потом медленно поднялась. Прошла на кухню. Взяла свой ноутбук. Файл «My Freedom» был открыт. Она посмотрела на сумму. Достаточно.

Она открыла сайт автосалона. Нашла тот самый синий хэтчбек. Поставила бронь.

«Я еду», — прошептала она в пустоту. — «Я наконец-то еду».

В эту ночь Милана не спала. Она чувствовала, как по ней проносится что-то новое. Чувство свободы. Ощущение, что ей больше не нужно никого спасать, ни на кого надеяться. Она сама была своим спасением. Она сама была своей надеждой.

Ей казалось, что после этих двух недель заточения она наконец-то выросла. Стала твердой, как сталь. И никакой Андрей, никакой Максим, никакая Анжела теперь не смогут заставить её свернуть с пути. Потому что этот путь был только её. И она его только что купила.