Решала: Цена власти

Глава 3

Салон угнанной BMW застыл в ледяном безмолвии, разрываемом лишь натужным ревом мотора и шипением мокрого асфальта под колесами. Машина неслась по темной ленте дороги, затерянной где-то в испанской глуши, убегая от адского света фонарей и чужих голосов. Недавний дождь оставил после себя мир, блестящий и скользкий, как черный лед; фары выхватывали из тьмы придорожные кипарисы, на мгновение превращая их в немых стражей их бегства.

Артем сидел за рулем, вцепившись в него мертвой хваткой. Его профиль в полумраке был резким и неподвижным, как у горного орла. Челюсть сжата до боли, скулы выступали напряженными буграми. Каждый мускул его тела был натянут, готовый к новому взрыву, новому рывку. Он вел машину с безжалостной точностью, не глядя на спутницу, весь превратившись в инструмент побега.

Алиса на пассажирском сиденье казалась его полной противоположностью — хрупкой, разбитой, мелко дрожащей. На ней была лишь его грубая кожаная куртка, накинутая поверх шелковой ночнушки, промокшей и грязной. Ткань впивалась в кожу, пахнущая им, порохом и чужим потом — запах опасности, который теперь будет преследовать ее везде. Она чувствовала каждую царапину на босых ногах, каждую каплю засохшей крови на пятке, липкие пряди волос на щеках. Холодный ветерок из неплотно закрытого окна обжигал кожу, заставляя сжиматься еще сильнее. Она пыталась согреться, но дрожь шла изнутри, из самой глубины, сбивая дыхание и заставляя зубы стучать в такт неровной дороге.

Они мчались сквозь ночь, запертые в стальной капсуле, объятые одним страхом, но разделенные пропастью пережитого ужаса.

Дрожь Алисы стала такой сильной, что ее зубы выстукивали на стекле нервную, беспорядочную дробь. Она пыталась сжаться в комок, вжаться в холодную кожу сиденья, но ледяной холод, шедший от босых ног, парализовал все тело, затуманивая сознание.

Артем, не сводивший глаз с дороги, резко, почти с раздражением, дернул руку к панели приборов. Его пальцы, все еще сжатые в кулак от напряжения, с силой крутанули регулятор печки. Пластик треснул под давлением, но рычаг поддался.

Из дефлекторов с шипящим звуком, похожим на змеиный выдох, вырвался поток горячего, спертого воздуха. Он ударил ей в ноги, обжег кожу, заставив вздрогнуть от неожиданности и резкого контраста. Она невольно выдохнула и прижалась к источнику тепла, протянув к нему замерзшие, побелевшие пальцы.

Он не посмотрел на нее. Не произнес ни слова. Его взгляд продолжал сканировать темную дорогу, его руки мертвой хваткой сжимали руль. Этот жест не был нежностью. Это была суровая, безэмоциональная необходимость. Как заправить машину, как сменить обойму. «Я тебя не брошу. Я должен тебя согреть, чтобы ты выжила и могла бежать дальше». Это молчаливое сообщение прозвучало в оглушительном реве мотора громче любого признания.

Машина резко дернулась, попав колесом в глубокую выбоину, скрытую луной тенью. Алису подбросило на сиденье, и ее рука, лежащая на собственном колене, соскользнула вниз.

Пальцы, ледяные и цепкие, на мгновение коснулись его руки, лежащей на рычаге коробки передач. Контраст был как удар током. Ее кожа — холодная, почти мокрая от испарины страха. Его рука — обжигающе горячая, жилистая, с напряженными до белизны сухожилиями, готовая в любой миг рвануть рычаг или схватить оружие.

Он не отдернул руку. Она не убрала свою. Три секунды. Пять. Семь. В такт этому молчаливому прикосновению стучали их сердца — ее бешено и беспорядочно, его — тяжело и глухо, как барабанная дробь перед казнью.

Алиса медленно подняла взгляд. Его глаза уже были на ней. Они встретились в полумраке салона, подсвеченные лишь тусклым розовым светом приборной панели. В его взгляде не было упрека или раздражения. Была та же ярость, что и раньше, но теперь приправленная чем-то еще — щемящей, животной тревогой за нее. И вопросом. Одним и тем же вопросом, что висел в воздухе между ними с самого первого дня: «Что дальше?»

В этом взгляде был весь коктейль пережитых за ночь эмоций: леденящий страх, ярость на Глеба, безмолвная благодарность за спасение. И под всем этим — неистребимое, пульсирующее физическое влечение, которое даже сейчас, на краю пропасти, давало о себе знать этим простым, жгучим прикосновением.

Артем резко отдернул руку, будто обжегшись, и переключил передачу. Рычаг КПП вгрызся в паз с сухим, металлическим щелчком, нарушив миг возникшей между ними связи. Он снова уставился на дорогу, но напряжение в его спине сменилось сосредоточенностью.

Его голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто через силу выталкивая слова из пересохшего горла:

— Надо найти Мирона. Он единственный, кто держал удар после всего этого... дерьма. Не предал своих.

Алиса медленно повторила, как бы пробуя это имя на вкус, на ощупь:

— Мирон...

И перед ее внутренним взором всплыла картинка: не лицо, а деталь. Шершавая ткань пиджака на ее обнаженной коже. Не грубость, а неожиданная бережность, когда он, Мирон, накинул его на ее плечи в тот день, когда все рухнуло. Жест, в котором было больше уважения, чем во всех взглядах Глеба.

И вдруг ее собственный голос окреп, в нем появились стальные нотки, которых не было еще минуту назад:

— Нам нужен не только Мирон. Нам нужна сила, Артем. Армия. Как у Глеба, но наша. Своя.

Она повернулась к нему, и в полумраке ее глаза горели холодным огнем.

— Мирон... он знает людей. Настоящих. Не тех, что продаются за деньги. Он знает, как бить Глеба там, где ему по-настоящему больно. Не по лицу, нет. По деньгам. По связям. По его империи.

Отчаяние, сковывавшее ее с момента взрыва, начало отступать, сменяясь новой, холодной и ядовитой решимостью. Месть переставала быть абстрактной идеей. Она обретала форму, имя и цель.

Слова Алисы повисли в воздухе, наполненном гулом мотора и свистом ветра. Идея мести, обретшая форму, казалась такой четкой, такой правильной. Пока Артем не ответил.

Его руки, и так сжимавшие руль с силой, сжались еще крепче. Костяшки его пальцев резко выступили под кожей, побелели, как мрамор. Казалось, он вот-вот сломает рулевое колесо.

— Доверять будем только по делу, — его голос прозвучал низко и плоско, как скрежет камня по камню. В нем не осталось ни хрипоты, ни усталости — только ледяная сталь. — Никакой веры. Только доказательства. Чек-листы. Встречи с глазу на глаз. Перепроверка всего. Всех.

Он на секунду повернул к ней голову, и в его взгляде не было ничего, кроме безжалостной правды:

—Один провал. Одна ошибка. Одно лишнее слово не тому человеку — и мы трупы. Поняла?

Его слова обрушились на нее, как ушат ледяной воды. Это был не романтичный побег вдвоем против всего мира. Это была суровая констатация правил войны, в которую они ввязались. Войны, где цена доверия измерялась не чувствами, а выживанием. И малейшая просчитанная сантиметровка вела прямиком в могилу.

В салоне снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — тяжелой, густой, наполненной скепсисом, осторожностью и готовностью к предательству, которое могло прийти откуда угодно. Даже от тех, кого они собирались позвать на помощь.

Имя «Глеб», вылетевшее из ее собственных уст, стало триггером. Плавное движение дорогой машины. Ее зависимое положение рядом с сильным мужчиной. Запах кожи и пота. Все это сплелось в тугой узел и рвануло за собой в прошлое.

Тогда. Бронированный Maybach плавно катил по ночной Москве. Стекло было тонировано в кромешную тьму, отсекая внешний мир. Она сидела рядом с Глебом, только что покинув «успешные» переговоры, на которых он, как всегда, всех переиграл.

Он был расслаблен, доволен собой. В салоне пахло дорогим хьюмидором и его туалетной водой — удушающим, тягучим ароматом, который теперь навсегда ассоциировался у нее с тошнотой. Его правая рука лежала на ее бедре, поверх тонкого шелка вечернего платья. Но это не была ласка. Его пальцы — грубые, сильные — не гладили, а владели. Они впивались в ее кожу с такой силой, что наутро обязательно оставались синяки-отметины, как тавро собственности. Он смотрел на нее, но видел не ее — а еще один завоеванный актив, живое доказательство своей власти.

Эмоция тогда. Давящая, унизительная тяжесть его руки. Чувство себя вещью. Бессильная ярость, смешанная с отвращением к себе за это бессилие.

Возвращение в настоящее было резким. Ее собственная рука, лежащая на колене, сжалась в кулак. Ногти впились в ладонь, но эта боль была приятной — реальной и ее собственной. Она посмотлела на Артема. На его профиль, освещенный приборной панелью. На его руки, которые вели угнанную машину, рискуя жизнью, чтобы ее спасти. Которые могли быть грубыми, но в их грубости не было унижения.

Мысль пронзила ее сознание, ясная и четкая, как удар клинка: «Я больше никогда не вернусь к нему. Ни живой, ни мертвой. Я его убью.»

Артем резко свернул с освещенной трассы на ухабистую грунтовую дорогу, что уходила вглубь спящих полей. Фары выхватили из тьмы покосившийся указатель с названием какого-то поселка, но он проигнорировал его, направив машину в еще более глубокую тьму, по памяти, на ощупь. Скорость упала. Он выключил фары, и их поглотила абсолютная, слепая чернота. Теперь они двигались почти бесшумно, подчиняясь лишь скупым указаниям призрачного света луны, пробивавшегося сквозь разорванные облака. Где-то вдалеке слышался вой сирен.

Алиса смотрела в боковое стекло, но видела уже не свое бледное, испуганное отражение. В темной глади стекла, как в черном зеркале, проступал другой образ — призрак Глеба. Его холодные, пустые глаза. Его владеющая рука. Его спокойная, убийственная уверенность.

И вдруг дрожь, что сотрясала ее все это время, прекратилась. Словно кто-то выключил тумблер внутри. Мурашки на коже исчезли, дыхание выровнялось. Ее черты, обычно такие мягкие, застыли, окаменели. В них не осталось ничего от той испуганной девушки, что выбежала из дома полчаса назад.

Она повернулась к Артему. Ее голос, когда она заговорила, был тихим, низким, но абсолютно твердым, без единой ноты сомнения или страха. Это был голос человека, принявшего свою судьбу.

— Хорошо. Только по делу.

Эти три слова прозвучали как приговор. Приговор ей самой, Глебу, всему их старому миру. Путь жертвы был окончен. В темноте испанской глуши, в салоне угнанной машины, начался путь охотника.