Решала: Цена власти

Глава 4

Комната мотеля была похожа на склеп — выцветшие обои с желтыми разводами, пропахшие хлоркой, табаком и сыростью. Воздух был спертым и тяжелым, словно его не проветривали десятилетиями. Единственным источником света была тусклая лампа под абажуром из пластика, имитирующего ткань, она отбрасывала мрачные тени на стены.

Артем стоял у окна, затянутого плотной, грязноватой тканью. Он отодвинул край шторы ровно настолько, чтобы одним глазом наблюдать за пустынной парковкой, освещенной одиноким фонарем. Его пистолет лежал на подоконнике, в сантиметре от руки. Черный металл холодно поблескивал в полумраке. Все его тело, даже в относительной безопасности, оставалось на взводе, мышцы собранными в тугые пучки.

Алиса сидела на краю потертого дивана, обивка которого была протерта до дыр. Она все еще куталась в его грубую кожаную куртку, под которой пряталась шелковая ночнушка, превратившаяся в грязный лоскут. Ее ноги были босыми, испачканными землей и пылью. Одна ступня была перевязана куском сорванной с простыни ткани, на которой уже проступало темное, багровое пятно крови. Она сидела неподвижно, уставившись в пол, ее охватывала оглушенная отстраненность. Шок начинал медленно отступать, и на его место приходило осознание — всей боли, всего страха, всего масштаба катастрофы.

Она молча поднялась с дивана. Движения были медленными, механическими, будто ее тело не слушалось и существовало отдельно от разума. Пошатываясь, словно пьяная, она пересекла комнату и скрылась за дверью совмещенного санузла. Дверь закрылась с глухим щелчком, но звука поворачивающегося замка не последовало — лишь тихий стук щеколды, оставшейся снаружи.

Крошечное пространство было заляпано известкой и ржавчиной. Душевая кабина с мутными стеклами казалась последним пристанищем в этом мире грязи.

Поворот крана сопровождался скрипом и протестующим шипением старой сантехники. Из душевой лейки хлынула сначала ледяная струя, заставившая ее вздрогнуть и отшатнуться. Затем вода с надрывным стоном в трубах стала теплее, а потом и обжигающе горячей.

Она шагнула под напор. Горячие струи ударили по коже, смывая пыль, прилипшие травинки, запекшуюся кровь на ногах. Она стояла неподвижно, закрыв глаза, подставив воде лицо, словно пытаясь смыть с себя не только грязь, но и весь ужас этой ночи, весь липкий страх, въевшийся в поры. Через запотевшее стекло душевой был виден ее размытый, хрупкий силуэт — изможденный и беспомощный.

Вода стала теплой, почти комфортной. Алиса открыла глаза, и взгляд ее упал на собственное тело. На кожу, покрасневшую от горячей воды.

Сначала она увидела свежие отметины. Темно-багровые синяки на бедрах и предплечьях — отпечатки грубых пальцев, следы падения на острые осколки в коридоре. Они были яркими, болезненными, но пугающе привычными.

Но потом ее взгляд зацепился за другое. Старые, уже пожелтевшие пятна, размытые по краям. Наследие Глеба. Ожерелья из синяков на запястьях, где его пальцы впивались, чтобы прижать ее. Темное пятно на ребре, где он ударил ее локтем, когда она попыталась оттолкнуть его. Карта ее унижений, нарисованная болью и жестокостью.

Она медленно провела пальцами по этим меткам. Кожа там была шершавой, будто память о боли впиталась в самые клетки. И в этот момент ее не охватила жалость к себе. Вместо этого по телу разлилась холодная, методичная ярость. Тихая и безжалостная. Эти синяки были не просто следами прошлого. Они были доказательством. Неопровержимым аргументом в грядущей войне. Они кричали о необходимости мести, и она наконец-то была готова их услышать.

Вода, стекающая по ее спине, ощущение абсолютной наготы и уязвимости под струями — все это стало крючком, который зацепил память и потащил на поверхность давно запрятанное воспоминание. Не унижение. Не боль. Нечто другое.

Тогда. Роскошный ресторан, банкет по поводу очередной «успешной» сделки Глеба. Воздух густой от дорогих сигар, выдохов коньяка и громкого, самодовольного смеха. Глеб был на вершине, его люди — тоже. А она сидела рядом с ним, как дорогой аксессуар, и чувствовала на себе их взгляды. Похотливые, хищные, оценивающие.

И тогда к их столу подошел Мирон. Не тот грубоватый охранник, каким он иногда казался, а собранный, деловой. Он не смотрел на нее с жалостью или, что хуже, с тем же скрытым желанием. Его взгляд был серьезен и спокоен. Он что-то тихо сказал Глебу, та партия уже была в разгаре, и Глеб, благосклонно махнув рукой, отпустил их.

Но главное было не это. Главное было то, что Мирон снял свой пиджак — простой, темный, из грубой шерсти — и накинул его ей на плечи, прикрыв ее слишком откровенное платье. Его движение было лишено какого-либо намёка на фамильярность. Это был жест… защиты. «В целости и сохранности», — сказал он тогда Глебу, и эти слова прозвучали как клятва.

В машине он молчал. Не пытался заговорить, не пытался коснуться ее, не бросал на нее взгляды в зеркало заднего вида. Он просто молча довез ее до дома, вышел, открыл ей дверь и исчез в ночи, оставив ее в том самом пиджаке, который пах не деньгами и властью, а табаком и честностью.

Возвращение в настоящее было резким. Ее пальцы сами выключили воду. В внезапно наступившей тишине было слышно лишь, как капли падают с ее тела на пластиковый поддон душа.

Мысль пришла не как озарение, а как холодный, выверенный вывод: «Он видел меня разбитой. Униженной. Но не тронул. Он видел систему Глеба изнутри, видел всех этих шакалов. И он ушел. Он знает все ее слабые места.»

Алиса вышла из душа, вода стекала с нее на потрескавшуюся кафельную плитку. Она машинально обернулась в жесткое, колючее полотенце, которое почти не впитывало влагу. Подошла к запотевшему зеркалу над раковиной, провела по нему ладонью, очищая полосу от конденсата.

В зеркале на нее смотрело другое лицо. Черты те же — изможденные, бледные. Но глаза... Глаза, еще полные остаточного страха, теперь смотрели иначе. В их глубине появился холодный, стальной блеск. Не отчаяние, а решимость. Не вопрос, а ответ.

Ее мысли, еще недавно хаотичные и рваные, как после взрыва, начали выстраиваться в четкую, железную логическую цепь. Внутренний монолог звучал ясно, без паники, как доклад аналитика:

«Мирон – не просто порядочный человек. Порядочные не выживают в стае Глеба. Он расчетливый прагматик. Он видел, куда дует ветер, и восстал первым. Не сломленным, а сохранившим себя и свои ресурсы. У него есть люди. Те, кто ушел с ним или кто остался верен лично ему, а не деньгам Глеба. Ресурсы. Схемы, контакты, информация. Он знает структуру изнутри, знает все ее слабые места, все гнилые балки, на которых все держится.»

Она посмотрела на свое отражение, прямо в эти новые, холодные глаза.

«Он может стать ядром. Не другом, не защитником. Ядром нашего сопротивления. Это не про дружбу. Это про общую выгоду. Про общую ненависть. Самый прочный фундамент.»

Полотенце на ней вдруг перестало казаться колючим. Оно стало кольчугой. Хрупкой, первой, но ее собственной.

Алиса вышла из ванной. Влажные волосы тяжелыми прядями падали на плечи. Она остановилась посреди комнаты, на холодном линолеуме, под которым скрипел каждый шаг. Капли воды падали с ее локтей на пол, образуя темные точки.

Артем услышал ее и медленно обернулся от окна. Его взгляд скользнул по ней — мокрой, бледной, закутанной в жалкое полотенце, — и на долю секунды в его стальных глазах что-то дрогнуло, смягчилось. Не жалость, а что-то более глубокое и сложное. Но тут же его лицо снова стало непроницаемой маской.

— Как ты? — его голос прозвучал низко, без обычной хрипоты, почти тихо.

Ответ прозвучал не сразу. Алиса подняла на него взгляд. В ее глазах не было ни страха, ни просьбы о помощи. Только холодная, выверенная уверенность. Ее голос был тихим, но абсолютно твердым, без единой ноты дрожи.

— Мы должны связаться с ним. С Мироном.

Артем слегка сузил глаза, оценивая. Он видел не истеричку, не напуганную жертву. Он видел стратега, просчитывающего ход.

— Ты уверена? — спросил он, его тон был нейтральным, проверяющим.

— Он видел, как Глеб ломает людей. И видел, что я выстрелила в Глеба, — она говорила четко, отчеканивая каждое слово. — Он знает, что я не буду молчать и подчиняться. Он знает цену информации. И он знает, что Глеб не оставит в покое и его. Мы предложим ему то, чего он не может добиться в одиночку. Власть. Настоящую. Не остатки от стола Глеба.

В ее словах не было надежды или слепой веры. Была лишь холодная, безжалостная уверенность в расчете, в правильности этого хода. Она перестала быть беглянкой, которую нужно спасать. Она стала игроком, предлагающим союз.

Артем молча смотрел на нее несколько секунд, затем медленно, почти незаметно кивнул. Он видел перемену. Чувствовал ее. Он сунул руку в карман куртки и достал простой, черный телефон-«звонилку», купленный за наличные без всяких документов.

Он не стал набирать номер сам. Он протянул аппарат Алисе через всю комнату.

— Звони, — сказал он просто.

И в этом слове было признание. Признание ее права на этот выбор. Признание ее силы.