Решала: Цена власти

Глава 6

Улица Индустриальная оказалась длинной, темной и безжизненной, как постапокалиптическая декорация. Ветер гулял между полуразрушенными корпусами заводов, завывая в рваных проемах окон и срывая ржавые листы железа с крыш. Номер двенадцать был таким же — огромный, мрачный складской ангар с облупившейся краской и воротами, покосившимися от времени.

Алиса и Артем замерли в тени соседнего здания, сканируя периметр. Молчание между ними было красноречивее слов. Алиса чувствовала, как холодный ветерок обдувает ее кожу, но мурашки, побежавшие по рукам, были от адреналина, а не от страха. Ее черные облегающие штаны и топик под кожаной курткой были ее новой бронёй и заявлением — она больше не жертва в шелковой ночнушке. Артем, слившийся с темнотой в своей немаркой одежде, был живым щитом и скрытой угрозой. Мирон знал, что он здесь, даже не видя его.

Они двинулись к воротам. Скрип ржавых петель прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине. Изнутри пахло сыростью, маслом и пылью.

Они вошли внутрь, и тяжелый воздух склада обрушился на них — запах машинного масла, старого железа и чего-то еще, острого и животного, похожего на запах напряжения перед грозой.

Снаружи склад казался мертвым, но внутри он дышал. Дышал напряженной, милитаризованной жизнью. В центре огромного пространства, освещенного скудным светом пары переносных прожекторов и тусклых аварийных ламп, стоял Мирон.

Он был не один.

Справа от него, чуть в тени, замерла массивная, почти квадратная фигура. «Медведь». Лицо бесстрастное, как у скалы, глаза маленькие, внимательные, следящие за каждым микродвижением вошедших. Его руки, сложенные на груди, были размером с окорок.

Слева, на ящике с оборудованием, сидела «Лиса». Худощавая, почти хрупкая на вид, в темной, облегающей одежде, руки в черных перчатках. Ее холодные, светлые глаза скользили по Алисе и Артему с безразличной, хищной оценкой, будто она уже прикидывала слабые места и варианты атаки.

Вокруг царил контролируемый хаос. Ящики с техникой, части разобранного оружия на верстаках, оружейные сейфы, сваленные в углу. На стене висела подробная карта города, усеянная цветными метками и пометками.

Сам Мирон выглядел уставшим, постаревшим на десять лет с их последней встречи. Глубокие морщины у глаз, посеревшая кожа. Но в его позе не было и намека на упадок. Он был собран, как пружина, готовый сорваться в любой момент. На его костяшках и предплечьях виднелись свежие, розовые шрамы. Он не улыбнулся. Не сделал шага навстречу.

Воздух зарядился открытой, немой враждебностью со стороны его людей и холодной, безжалостной оценкой — со стороны самого Мирона. Они вошли не в убежище. Они вошли в логово, и теперь волки оценивали новых хищников на своей территории.

Мирон не заставил себя ждать. Он сделал один резкий шаг вперед, его ботинки громко стукнули по бетонному полу, эхом отозвавшись в огромном пространстве. Он не кивнул, не поздоровался. Его голос, глухой и плоский, без единой ноты приветствия, ударил по Алисе, как пощечина:

— Ты принесла войну на мой порог, Алиса.

Он не повышал тона, но каждое слово было отточенным и тяжелым, как свинец.

— Глеб уже нанес удар. По моим людям. — Он чуть выделил местоимение, давая понять всю глубину предательства. — Двое в больнице. Один не выжил. Из-за тебя. Из-за твоего побега. Из-за твоей стрельбы.

Он выдержал паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе, пропитанном запахом масла и пыли. Он не просто констатировал факт. Он рисовал картину: он — жертва, пострадавшая из-за ее безрассудства. Он выставлял счет.

Его взгляд, холодный и испытующий, буравил ее, выискивая слабину, малейший признак вины или страха.

— Зачем ты мне? — спросил он, и в его голосе прозвучало уже откровенное раздражение, смешанное с усталостью. — У меня своих проблем хватает. Чтобы Глеб добил и меня? Чтобы я делился последним, что у меня осталось, с парой беглецов, которые сами накликали на себя беду?

Это был не вопрос. Это был ультиматум. Перекладывание всей ответственности на нее и проверка — что она может предложить взамен этой груды проблем, которые принесла с собой?

Алиса не опустила глаз. Не отшатнулась от его слов, как от удара. Вместо этого она приняла их, позволила им прошить себя насквозь, и ее ответ родился не из оправданий, а из этой новой, холодной ясности. Она выдержала его взгляд, ее поза оставалась собранной, уверенной, но не вызывающей — это был не вызов, а заявление о паритете.

— Он бы все равно пришел за тобой, Мирон, — ее голос прозвучал тихо, но четко, резанув гулкую тишину склада. — Не сегодня, так завтра. Ты знал Виктора. Ты знаешь, на какой крови и на каких предательствах построена империя Глеба. Он не потерпит рядом тех, кто помнит его начало. Кто знает, что король-то — голый.

Она сделала маленькую паузу, позволяя старому имени — имени отца Глеба — повиснуть в воздухе между ними, как призрак из общего прошлого.

— Он сожрет всех поодиночке, — продолжила она, и ее голос зазвучал тверже, металлически. — Сначала меня. Потом — тебя. Потом всех, кто хоть как-то был связан с прошлым, с настоящим, а не с тем будущим, которое он себе выдумал. Он не строит, Мирон. Он боится. Боится прошлого. Боится тех, кто это прошлое помнит.

Она увидела, как что-то дрогнуло в его каменном выражении лица. Не согласие, нет. Но узнавание. Узнавание той правды, которую он сам от себя скрывал.

И тогда она нанесла свой главный удар, переходя от проблемы к решению. От страха — к жадности и мести.

— Вместе мы можем не просто выжить, — она сделала шаг вперед, всего один, но этот шаг сократил дистанцию между ними из метафорической в почти физическую. — Мы можем вернуть свое. Все, что он украл. И сломать его. Навсегда.

Она видел, как его глаза сузились, почуяв не конкретику, а возможность.

— У меня есть информация, — выдохнула она, заключая в эти слова весь свой козырь. — Доступ к деньгам, о которых он не знает. Каналам. Наследие моего отца. Не то, что лежало на поверхности. То, что было припрятано на черный день. Этот день настал.

Ключевые слова были произнесены. «Вернуть свое». «Наследие». Она играла на самом главном — на утраченной доле и на жажде восстановления справедливости, которая у таких людей, как Мирон, всегда граничила с жаждой мести.

До этого момента Артем был тенью. Неподвижной, молчаливой, почти частью мрака у входа. Но когда Алиса произнесла последнюю фразу, он вышел из тени. Не резко, а плавно, как выдвигается клинок из ножен. Он встал плечом к плечу с Алисой, и это простое движение изменило баланс сил в помещении.

«Медведь» непроизвольно напрягся, его массивные плечи подались вперед. «Лиса» медленно, почти лениво сползла с ящика, став на обе ноги, ее поза стала собранной, готовой к действию. Даже Мирон чуть изменился в позе, его взгляд стал еще более прищуренным.

Артем не смотрел на его людей. Его взгляд, тяжелый и неотвратимый, был прикован к Мирону.

— Армию собрать хотим, — его голос прозвучал низко, без эмоций, как чтение инструкции. Он не просил, не предлагал. Он констатировал. — На твоей базе. С твоими людьми.

Он сделал небольшую паузу, давая Мирону осознать простоту и наглость этого плана.

— С нашими людьми, — продолжил он, и в этих словах прозвучала не просто уверенность, а право собственности. — Под нашим общим командованием.

И затем он нанес свой главный удар. Не угрозой, а возможностью. Он слегка склонил голову, и в его стальных глазах мелькнул не вызов, а вызов принятый.

— Или твоим, — произнес он четко, — если докажешь, что можешь вести к победе.

Это был не просто ультиматум. Это была тончайшая игра. Он признавал авторитет Мирона, его опыт, но тут же ставил под сомнение его лидерские качества в новой реальности. Он бросал ему перчатку. Не «мы будем тебе подчиняться», а «докажи, что ты достоин возглавить нас». Он играл на самом главном — на мужском эго бывшего полевого командира, который слишком долго прятался в тени и точил зуб на того, кто его оттуда вытеснил.

Воцарилась тяжелая, густая пауза. Ее можно было резать ножом, вешать на крюки, валявшиеся по углам склада. Даже вездесущее шипение прожекторов и капли воды, падавшие где-то в темноте, казалось, затихли, прислушиваясь.

Мирон медленно переводил взгляд. С Алисы — на Артема. С Артема — обратно на Алису. Его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз копилось буйство противоречивых эмоций. Он взвешивал. Взвешивал все: наглость их предложения против отчаяния своего положения. Их дерзкую уверенность против своих подорванных ресурсов. Риск неминуемой смерти от Глеба против риска быть преданным этими двумя.

Он видел не просто беглецов. Он видел решимость в глазах Алисы — ту самую, что когда-то заставила ее выстрелить в тирана. Он видел холодную, несуетную силу в позе Артема — силу профессионала, который не бросает слов на ветер. Он видел в них не груз, а оружие. Опасное, двусмысленное, но потенциально способное переломить ход войны.

Недоверие, горькое и привычное, боролось в нем с холодным прагматизмом. Обида на Глеба, годами копившаяся, как яд, искала выход. Инстинкт самосохранения кричал об опасности, но другой, более древний инстинкт — инстинкт хищника, почуявшего слабину в своем враге, — шептал о возможности.

«Соглашайся, — молилась про себя Алиса, не отрывая от него взгляда, впитывая каждое малейшее изменение в его лице. — Мы твой единственный шанс. Не просто выжить, отбиваясь от его шакалов. А победить. Взять то, что должно было принадлежать тебе. Показать им всем.»

Она видела, как его челюсть чуть сжалась. Как пальцы непроизвольно сгруппировались, будто сжимая невидимую рукоять. Молчаливая дуэль длилась вечность. И от ее исхода зависело все.

Мирон выдохнул. Звук был похож на скрежет камня. Он сделал шаг вперед, медленный, неохотный, будто его ноги сопротивлялись решению, которое уже принял его разум. На его лице не было ни облегчения, ни радости — лишь мрачная, сосредоточенная решимость загнанного зверя, выбравшего путь борьбы вместо бегства.

Его рука опустилась в карман куртки и вынырнула оттуда с потертой, черной рацией. Он не смотрел на нее. Его взгляд был прикован к Алисе.

— Ладно, — это слово прозвучало не как согласие, а как приговор. Им всем. — Покажем этому ублюдку, что стая волков опасней одинокого шакала.

Он протянул рацию ей. Не Артему. Алисе. Это был не случайный жест. Это был символический акт передачи доверия. Или доступа к своей сети, к своим людям. Ключ от его «стаи».

Но тут же его глаза сузились до щелочек. В них вспыхнул тот самый холодный огонь, который помнила Алиса, — огонь беспощадного прагматизма.

— Но первый провал, — его голос упал до низкого, опасного шепота, который был страшнее любого крика, — первая ошибка, первая ниточка, потянувшая к моим людям... и вы оба на съедение Глебу. Без предупреждения. Без разговоров. Я свои шкуры берегу. Мои правила. Ясно?

Он не предлагал дружбу. Он заключал сделку. Жестокую, ясную и с единственной ценой — их жизнями.

Алиса не колебалась. Ее рука поднялась и приняла рацию. Пластик был холодным и шершавым под ее пальцами. Ее рука не дрогнула. Она смотрела ему прямо в глаза, в эту бездну условий и угроз, и кивнула всего один раз, коротко и четко.

— Ясно.

В этом слове не было страха. Было принятие. Принятие правил игры, которую они только что начали. Игры на выживание.