Сын моего босса

Глава 2

Кейт медленно сомкнула веки. Пространство сузилось. Из нее делали мишень, обтянутую подарочной бумагой. Живое напоминание о человеке, которого Леон потерял, и о предательстве, за которое он мстил. Ее бросали на стол как разменную фишку, не заботясь о том, что с этой фишкой сделает другой игрок.

— Он вас ненавидит, — звук едва прошел сквозь сжатые связки. — Я для него — часть вашей системы. Вы отдаете меня на растерзание. Ему ничего не стоит сломать мне карьеру просто ради унижения фирмы. Или… — Она открыла глаза. Кондиционер снова ударил в спину, но теперь этот холод проник глубоко под ребра. — Он найдет способ наказать меня так, что сломанные ребра Лоуренса покажутся мелочью.

Майкл не шелохнулся. Морщины у его рта углубились, но он не отвел глаз. В его молчании читалась голая математика бизнеса: это допустимый убыток. Плата за арабский капитал.

— В конце концов, Кейт, — тихо добавил он, — ты сама давала обещание Томо.

Замок щелкнул. Упоминание мертвого наставника легло на плечи бетонной плитой. Идеально выстроенная карьера и статус только что рассыпались под тяжестью чужого давнего слова.

— Он попросил тебя, — голос Майкла опустился, растеряв привычный металлический лязг. В нем осталась только глухая, оседающая усталость. — В тот день в палате. Когда мы с Джорджем пришли прощаться. Он сжал твое запястье и сказал: «Присмотри за моим делом, малышка. И за моим мальчиком, когда придет время». Ты кивнула. Слезы текли по лицу, помнишь? И ты ответила: «Обещаю».

Память сработала как триггер. Резкий запах хлоргексидина и увядающего тела. Огромная ладонь Томо, тяжелая и уже стылая, в ее пальцах. Его помутневшие зрачки, слепо шарящие по палате в поисках ее лица. Тогда Кейт была уверена, что это морфиновый бред. Предсмертная лихорадка. Она выдохнула то обещание из острой, режущей жалости к легенде, которая угасала на больничной койке под ровный писк кардиомонитора.

— Морфий был ни при чем, — оборвал ее мысли Майкл. — Он находился в ясном уме и просчитал все до последнего шага. Томо переписал на тебя один процент акций Brooks Holdings. Не на Леона. Не на старых партнеров. На тебя. Чтобы в этой игре у тебя появилось право голоса. Чтобы ты пришла к его сыну не как курьер от конкурентов, а как совладелец. Хранительница его воли.

Пространство кабинета накренилось. Кейт вцепилась пальцами в край столешницы, чтобы удержать равновесие. Один процент. Не подарок. Удавка. И звенья этой цепи сомкнулись на ее горле только сейчас, спустя годы. Для Леона этот актив превращал ее не просто в адвоката по ту сторону баррикад. Она становилась узурпаторшей. Девчонкой, которой его покойный отец доверил свою империю в обход родной крови. Идеальная мишень для концентрированной, личной ненависти.

— Почему вы молчали? — В легких не осталось воздуха, слова прозвучали сухо, как трение наждачной бумаги. — Почему прятали это?

Майкл подался вперед. В его позе не было ни капли раскаяния.

— Потому что ты — страховой полис. Вексель Томо на тот случай, если мы потеряем контроль. Если Леон решит стереть нас в порошок. Ты была его тузом в рукаве. Блестящей фигурой, которую мертвец выставил на доску. И сейчас, Кейт, настала твоя очередь сделать ход.

Старик накрыл широкой ладонью кожаную папку.

— Ты войдешь в кабинет Леона Брукса не как наш сотрудник. Ты войдешь туда как миноритарный акционер его холдинга. Ты заставишь его подписать эти бумаги, чтобы спасти дело Томо от ликвидации. И чтобы… — Майкл замолчал. Звук работающего кондиционера вдруг показался оглушительным. — Чтобы напомнить Бруксу-младшему, чью кровь он носит. Отца-джентльмена, державшего слово, а не уличного головореза.

Тишина стала плотной, осязаемой. Архитектура ловушки захлопнулась с математической точностью. Отказаться — значит растоптать последнее слово, данное единственному человеку в этом городе, который относился к ней по-человечески. Пойти туда — значило добровольно спуститься на территорию хищника, который давно выписал ей заочный приговор.

Кейт медленно расправила плечи. Мышцы спины заныли от перенапряжения, но она заставила себя держать осанку. Паника, еще секунду назад разгонявшая пульс до предела, свернулась в тугой, контролируемый узел где-то под диафрагмой. Радужки потемнели, сбросив растерянность. Включился профессиональный режим — стерильный, лишенный эмоций фокус.

— Я поняла, — фраза прозвучала глухо, но голос не дрогнул ни на герц.

Внешний контур держался безупречно, но под тканью жакета по коже бежал микроскопический, почти болезненный озноб. Это не было примитивным животным страхом перед физической расправой. Это был страх перед вскрытием старых шрамов. Страх, что в бронированном кабинете Брукса-младшего она столкнется не с беспринципным рейдером, а с надломленным сыном, чью рану она сама же сейчас и расковыряет.

Пальцы сомкнулись на кожаном переплете папки. Гладкая поверхность обжигала холодом. За панорамным стеклом плавился в утренних пробках беззаботный мегаполис. У нее в ежедневнике на половину первого значился ланч с Женькой, а вечером — поход за новыми лодочками. Стерильный, предсказуемый вторник корпоративного юриста.

Но теперь воздух в легких отдавал металлическим привкусом старых, невыплаченных долгов.