Сын моего босса

Глава 15

Он сделал шаг — и кабинет вдруг стал меньше на один человеческий рост, будто стены подались назад, оставляя их вдвоём в этом сгустившемся пространстве. Золотые глаза горели, как разрядники, но в их пламени уже не было только гнева. Там, в глубине, таилось нечто иное — вызов, обещание, едва уловимый подтекст, от которого по спине Кейт пробежала тонкая, волнующая дрожь.

Она почувствовала, как воздух между ними становится гуще, насыщеннее, будто пропитанный электрическими разрядами. Взгляд Леона — тяжёлый, пронизывающий — скользил по её лицу, словно пытаясь прочесть то, что она сама ещё не осознала. И в этом взгляде, в едва заметном наклоне головы, в сдержанной силе его позы читалось: «Ты можешь уйти. Но если останешься — ты станешь частью чего‑то большего. Чего‑то опасного. Чего‑то… пьянящего».

— Я не строю доверие, мисс Риччи, — произнёс Леон, и в его голосе, как в отполированном лезвии, отразилась холодная, беспощадная логика. — Я выковываю лояльность из огня и выгоды. Правила просты: я бросаю вас в огонь — вы доказываете ценность. Взамен вы получаете доступ к власти, о которой другие юристы только грезят в мечтах. Получаете защиту, недоступную ни за какие деньги. И да, вы получаете моё уважение — не как коллега, а как оружие, которое я сам выбрал.

Кейт покачала головой — тихо, почти задумчиво, будто взвешивала каждое слово, прежде чем выпустить его в воздух.

— При нашей первой встрече вы говорили, что его застрелили, — её голос звучал сглажено, но в нём таилась сталь. — И что должны были умереть вы, но он пожертвовал собой ради вас. Теперь — «зарезали». — Она подняла на него тяжёлый взгляд, в котором не было ни страха, ни жалости, лишь холодная, беспристрастная проницательность. — История болезни меняется, доктор?

Воздух застыл, превратившись в хрусталь — хрупкий, прозрачный, готовый рассыпаться от малейшего прикосновения. Леон замер: лицо стало абсолютно пустым, будто по нему только что выстрелили невидимой пулей. На мгновение в его глазах промелькнула тень — не просто боль, а что‑то глубже, древнее, почти детское.

Потом зрачки сузились, и в них вспыхнула первобытная, бездонная ярость — смесь гнева и боли, которую нельзя было назвать иначе как «раненой». Он сдержанно, очень опасно подошёл к столу и положил на него ладони, наклоняясь вперёд до скрипа суставов. Костяшки на пальцах побелели, словно сжимали чужое горло.

— Выйдете, — прошептал он, и этот шёпот резанул, как лезвие, заточенное на раз. — Вон из моего кабинета. Сейчас.

Он даже не смотрел на неё: взгляд ушёл в какую‑то внутреннюю пропасть, где, возможно, всё ещё стоял кабинет с кровавым ковром и дружеским ножом в спине. В этом взгляде читалась не просто ярость — там была память, тяжёлая, как свинцовый груз, и острая, как осколок стекла.

Кейт не шевельнулась. Она стояла, выпрямившись, словно статуя, высеченная из непокорного камня. В её глазах не было торжества — лишь понимание: она нащупала слабое место, но это не принесло ей радости. Напротив — в ее груди сжалось что‑то холодное, почти болезненное.

Тишина между ними стала осязаемой — густой, как зуда, и острой, как лезвие. Каждый вдох отдавался в ушах, как удар молота.

Наконец, Кейт сделала шаг назад — не от страха, а от осознания, что зашла слишком далеко. Она повернулась к двери, но прежде, чем коснуться ручки, бросила через плечо:

— Я не боюсь огня, мистер Брукс. Но я не стану пеплом в вашей печи.