Златые купола над Русью 2

8. Ненависть и мир

Василий Иванович занемог, оттого и отдалился от дел государственных, позабыл хоть на время о затяжной войне, что велась на восточных границах между войском Дмитрия Ивановича и туменами Мухаммед-Эмина. Когда лихорадка спала, государь потребовал к себе митрополита, долго с ним о чем-то толковал, к вечеру отпустил владыку. Нехорошее, тайное предчувствие вновь овладело князем и не ведал он, отчего так тяжко, так худо стало на душе; еще не получил послание от брата, а сам догадывался, ЧТО произошло там - вдали от толстых кремлевских стен - в дикой вражеской стороне. Все никак не мог унять тревоги своей Василий Иванович, расхаживал по опочивальне взад-вперед, подходил к иконе Богородицы, молился - на короткое время забываясь в молитвенном раже - а потом вновь возвращался к смятению мыслей.

Вкушать трапезу потребовал не в зале Грановитой палаты с высокородными боярами в собольих шубах, а в тихой горнице с Соломонией и инокиней Исидорой. За время ужина не проронили ни слова, будто и не родные люди собрались за одним столом, а чужаки, пришедшие из дальних стран и объединенные дорожной трапезой. На столе в золоченной утвари лежали грибы, свинина, приправленная душистым южным перцем, рыба из вод Северного моря, пироги с капустой, яблоками и ягодами, ромейское вино, сбитень - всё вкусно и до боли знакомо, да только есть почему-то не хотелось: гнетущая тревожная тишина нависла над головами мирно сидящих людей. Василий Иванович пронзительными карими очами глядел на худеющую бледную Соломонию и сердце его разрывалось от горечи поражения на супружеском ложе - минуло столько времени со дня паломничества ради благословения будущего, а княгиня так и не понесла во чреве своем наследника - ту опору и поддержку княжеского рода. Каждый месяц ожидал государь радостного известия и всякий раз Аксинья со слезами на глазах приговаривала, разводя руками:

- Кровоточит великая государыня. Должно быть не время еще...

А когда наступит ТО время? В тот момент, когда басурмане ордой вновь двинутся на Москву? Когда ляхи объединенными силами попытаются отбить русские православные земли или когда он, великий князь и государь, упокоится на век? Неужто ему судьбой-злодейкой уготовано проклятие - умереть, не продолжив свой род?

Взгляд его, переполненный отчаянием и гневом одновременно, остановился на инокине Исидоре. О, она уже не походила на ту тихую робкую девчушку с золотыми волосами! За время правления Василия она приобрела власть не только в монастыре на Москве, где жила ныне, но и в самом дворце великокняжеском, имея доступ приходить и уходить, когда вздумается. Стала Исидора горда и заносчива, глядела на всех свысока, не считаясь даже с митрополитом. Располневшая, раздобревшая, она явила собой противоположность Соломонии, отчего Василий в тайне ненавидел и боялся ее. И ныне князь окреп здоровьем, решил проведать мысли и думы Исидоры, так сильно ненавидевшей Соломонию.

- Оставь нас, - приказал государь супруге, та словно рабыня покорилась молча, затворив за собой дверь.

Инокиня с усмешкой проводила ее взглядом, радуясь своей властью, которой упивалась до дна. Василий Иванович задал троюродной сестре лишь один вопрос, что давно мучил его:

- Почто так ненавидишь супругу мою?

- Кто сказал, что я ненавижу ее? Аль разум покинул тебя, государь? - Исидора смеялась над его гневом, не боялась его.

- Не юродствуй, Исидора, лучше ответь мне.

- Хочешь знать правду? Так вот она! - инокиня вскинула голову, вся подалась вперед. - Потому что она погубит тебя, княже! Сколько лет ты ждешь наследника, которого Соломония не в состоянии подарить тебе. Послушай мой совет: откажись от нее, разведись, упрячь в самый дальний монастырь, да пусть хоть сгниет заживо в сырой яме, да только удали ее прочь из дворца! Не мир принесла она тебе и ты, государь, о том ведаешь. Бесплодно чрево ее и в том погибель тебе.

Василий Иванович слушал гневное пророчество старицы и пальцы его тряслись от бессилия изменить что-то в своей личной судьбе. Он видел озлобленное, уже совсем чужое-непохожее лицо Исидоры и только сейчас понял, почему его мать не любила ее с младенчества - видела, вглядывалась в будущее, понимая своим хитрым женским умом, какая змея растет под боком. Приказать отослать Исидору на север под покров малого монастыря или удавить втайне? Нет, нельзя ее трогать до поры до времени - благо, что сам митрополит благоволит к ней. Не с нее надобно начинать... пока что.

- Я подумаю о том, а теперь иди, - молвил князь, почувствовав боль в висках и тяжесть у сердца.

- Как прикажешь, государь, - с поклоном, равным своему сану, молвила старица и вышла из горницы, оставив после себя темные мысли заместо ясного света.

Исидора вышла в длинный коридор, прикрытый вечерней темнотой. Свечи тускло освещали старое пространство дворца, навивая в душу безудержную-безликую пустоту. Из-за толстого резного столба, подпирающего сводчатый потолок, вышла Соломония, злой взор ее был прикован к лицу старицы.

- Ты слишком громко говорила, Исидора, ибо я слышала каждое слово твоё, - проговорила княгиня, преграждая ей путь.

На миг Исидора опешила, явно стремясь убежать вон, но то длилось лишь секунду. Взяв себя в руки, инокиня сделала надменное-привычное лицо, ответила:

- Неужто ты, государыня, дошла до низкого дела, превратившись в безродную соглядатайку? Признаться, супругу твоему сие не понравится.

- Да, я княгиня, да, я великая государыня Московии! А кто ты? Думаешь, я не ведаю правду о тебе?

- Какую правду, Соломония?

- А то, что ты ночами водишь в свою келью мужей да молодцев бессемейных, проводя с ними во грехе, попивая вино - и это-то в святой, мирной обители!

- Кто мог сказать тебе сие, отвечай?! - Исидора громко задышала, вплотную приблизившись к Соломонии.

- Тебе о том знать не надобно, не твоя это печаль,.. Машка-змея.

- Ах, ты отродье сабуровское! - Исидора схватила подсвечник, пламя свечи затрепетало от резкого порыва, приблизила к лицу княгини. - Так бы и выжгла твои бесстыжие глаза!

- Попробуй. Но тогда ты сама будешь гореть в пламени - не адском, а мирском, жизненном, а имя твое будет проклято и предано анафеме. Неужто ты этого желаешь?

Инокиня волею судьбы поставила подсвечник обратно, тело ее вздрагивало от переполнявшего его чувства бессильной ярости. Сквозь зубы проговорила:

- Рано радуешься, Соломония. Не ровен час, когда тебя скинут с московского престола и я пособлю этому делу. Бойся меня, княгиня, бойся. Ты не знаешь, какая власть в моих руках и что я могу свершить.

Устрашив Соломонию гневными проклятиями, инокиня развернулась и тяжелой походкой отправилась вон из княжеских палат, а княгиня все глядела и ей вслед, и слезы от понесенной обиды застилали ее прекрасный глаза. Ныне стало понятно, как сильно - ни за что - ненавидит Исидора Соломонию - и все из-за явного превосходства последней в своей красоте.

Василий Иванович дожидался Соломонию в ее почивальне. Он решил доказать всем - а прежде всего, самому себе, как сильно любит супругу несмотря ни на что, и что слова Исидоры не имеют никакого значения. Под пологом ночи и легкой прохлады чувствовалось нечто - сладковатое, пленительное. Государя пленял образ Соломонии, ему нравилось любоваться на ее тонкое тело, сокрытое под белой шелковой рубахой. Две косы ее - длинные, иссяня-черные, волнами ниспадали по плечам и спине, а большие глаза кроткого взгляда на фоне белого лица еще сильнее роднили супругов - красноречивее тысячи слов!

- Приляг со мной, Соломония, - тихо сказал Василий Иванович, уступая место жене под толстым пологом.

Женщина улеглась рядом с мужем, укрылись они под теплым одеялом. Какая-то тайная искра пробежала между ними - там, в темноте, от посторонних глаз, ничто нельзя было различить. Государю вдруг показалось, что он только сейчас полюбил жену, отчего-то - какое-то новое иное чувство влекло к ней, заставило, как в первый раз, открыть свои объятия для родной женщины. И долго тянулись эти мгновения. Заморив страсть, Василий откинулся на спину, запрокинув руки над головой. Расслабленный, обессиленный, он вдруг вновь почувствовал в душе горечь ожидания и нарастающее раздражение могло вылиться в страшный гнев. Вспомнились предостережения Исидоры - этой нерушимой советчицы, по крови родной, а душой чужой, но от того не меняющей отношение к Соломонии. Не выдержал таки князь, жестко проговорил:

- От чего у нас нет детей, Соломония?

- Все в длани Божией, не нам о том судить.

- Ты так говоришь, потому что не думаешь о будущем рода моего и всей Руси. Зачем тебе то, правда? Свой род ты возвысила, а обо мне не подумала?

- У тебя во всем виновата лишь я одна, - сквозь слезы ответила Соломония, впервые не скрывая своей горечи.

- Лишь женщина вынашивает чадо во чреве и рожает в муках. Почему ты не можешь стать обычной женщиной как все?

- Из мужского семени зарождается новая жизнь...

- На меня намекаешь? - в ярости воскликнул Василий Иванович, вскочив с ложа.

- И на тебя тоже, - не испугавшись впервой, промолвила Соломония, укрывшись одеялом.

- Видать, права оказалась Исидора. Надобно мне позаботиться о сохранении рода своего. Разведусь с тобой, вот тогда и сыщу себе новую супругу, что подарит мне наследника.

Накинув кафтан на широкие плечи, государь покинул жену свою. Когда за ним затворилась дверь, Соломония тихо зарыдала, тело ее била лихорадка. От комка сжалось горло, нечем стало дышать. Жалость к самой себе, к еще нерожденному-несуществующему детищу сжали ее сердце, омыв при этом легкой, почему-то безмятежной прохладой.

Василий Иванович с того времени не навещал Соломонию, не делил с ней ложе. Все силы, все порывы сердца направил на становление дел государственных и военных. Прибыл гонец от брата, принес послание, а в нем сказывалось, что осада Казани завершилась неудачей, тумены агарян плотным кольцом окружили русское войско, много ратников полегло в сражениях, а сколько пушек было утеряно, оставлено во время позорного бегства ратников. Плохим полководцем оказался Дмитрий Иванович. Не доглядел за врагом, при первом поражении побросал все то добро, что дадено было ему - пушки, кони, провизию, трусливым зайцем бросился прочь из-под Казани, оставив на погибель лучших ратников. Злился государь на Дмитрия, приказал было сковать его в цепи и на дыбу - для вящего страху каждого, кто втайне носит измену в сердце своем, да осекся: негоже проливать родную братскую кровь - грех сий не брать на душу.

Дмитрий Иванович остался в Угличе, в родном уделе, не поехал на Москву, знал, что ныне не стоит показываться Василию на глаза: старший брат как отец их, нравом крут, скор на расправу, чего доброго, удумает скрепить мир с татарами его головой - с него станется. Заместо себя отправил князь в столицу Николая Ивановича - сий муж разумный, из любой передряги найдет выход, на него и стоит положиться.

Собрались думцы в Грановитой палате, расселись по скамьям согласно своему положению: чем родовитее, тем ближе к трону. Солнце ярко освещало зал, лучами поигрывало на позолоченных изразцах, украшавших стены и резные столбы, в свете ясно переливались камни драгоценные на кафтанах да опашнях бояр и князей. Глядел из-под густых хмурых бровей великий князь Василий Иванович, переполняло душу его рожденная ныне злоба: собрались, вырядились думцы в лучшие наряды, будто не на военный совет собрались, а на пиршество, скоморохов еще не хватало! Хотелось государю разогнать их всех, да не гоже в это время искать ссоры с боярами, когда иноземные враги рубили головы русским людям.

Николай Иванович предстал пред очи государевы как посыльный, изложил подробно о победе казанцев и разгроме русского войска.

- Окружили нас поганые со всех сторон двумя туменами, не давали нам ни дня продыху. И денно и нощно рубились наши ратники с татарами, изнемогли мы без отдыха, а тех нехристей становилось все больше и больше. Тогда князь Дмитрий Иванович дал приказ к отступлению - хоть таким образом спасти людей от погибели.

- А новые пушки, а кони мои? - сердито вопросил Василий Иванович, не тронутый гибелью ратников. - Сколь добра бесславно оставили татарам. Прикажу тебе и брату моему заново лить пушки, узнаете тогда им цену.

- Не гневись, государь! - взмолился Николай Иванович, так и упав на пол в глубоком униженном поклоне. - Не желали мы ни поражения, ни гибели ратников, ни потери пушек. Сами еле ноги унесли и чудом живы остались!

По залу покатился ропот. Переглядывались бояре, перешептывались меж собой, затаили недовольство на Василия Ивановича, что он держит в унижении посыльного, о пушках, а не людской жизни горюет. Со скамьи поднялся Василий Даниилович Холмский - сын Даниила Холмского, расправил широкие плечи, распрямился во весь своей немалый рост, сказал с поклоном:

- Дозволь, государь, слово молвить.

- Дозволяю, - махнул рукой Василий Иванович.

- То, что татары захватили наши пушки не есть беда. Отправь меня на подмогу к стенам Казани и я клянусь тебе, что мы получим вдвое больше того, что потеряли.

Задумался государь нал словами полководца. Ежели единым наскоком обрушиться на Казань, Мухаммедка запросит мира - татары храбры, когда десятером на одного, при реальной угрозе сразу поджимают хвосты и с повинной приходят к победителям. Тогда можно потребовать от казанцев и украденные пушки, и взятых в полон русских пленников, и дань серебром да золотом.

Перед отъездом из Москвы Василий Даниилович зашел в собор Успения, долго молился, митрополит благословил его на ратный подвиг, с тем и отправился воевода под стены Казани. Как узнал о его приближении Мухаммед-Эмин, собрал наспех совет мудрейших, сказал:

- Движутся к нам тумены эмира Холмского; противник он достойный, не чета княжескому брату. Если он надумал сокрушить нас, то исполнит это любой ценой.

- Великий хан, - ответил старый сотник Назир, - я считаю, не стоит нам искать брани с урусами. Как-никак, но они наши соседи, из покон веков мы живем с ними бок о бок.

Сузились ханские глаза, стал спрашивать он остальных - те подтвердили слова Назира, лишь один - молодой, безусый норовил все ринуться в бой на Василия Данииловича. Хан ответил так юнцу:

- Горячая молодость не лучше старческой мудрости и посему я не стану искать брани с урусами. Готовьте послов к русскому полководцу с дарами и грамотой. Мы заключаем мир с Московией.

Не успели полки Холмского расположиться под Казанью, как к боярину прибыли посыльные от хана, в руках они держали грамоты с печатью и прошением о мире с Русью. За гонцами длинной вереницей тянулся караван с дарами: тут были и пушки, и породистые жеребцы, и пленные русские воины, отдельно на высоком аргамаке скакал боярин Яропкин в богатом убранстве, а также верблюды, груженные добром - подарки Василию Ивановичу.

Князь Холмский принял послов в своем шатре, усадил их на почетное место, угощал яствами всякими, а следующим утром отправил их в стольный град для скрепления мира, сам же остался покамест под Казанью - охранять ушедший обоз.

В Москве государь приветствовал татарских послов, отдельно одарил милостью боярина Яропкина за мужество и отвагу, усадил его на почетное место. В тот же день скрепил Василий Иванович мирный договор своими подписью и печатью, радовался в душе не столько самому долгожданному миру, сколь быстрому завершению дела. Прав оказался воевода Холмский: получил великий князь много больше, чем потерял.

А вскоре к берегам русской земли причалили ладьи шведского короля Сванте Нильсона Стуре. Долго выжидали потомки норманских завоевателей краха или возвышения Московии, посматривали из своего северного края, что станется с их нетерпимым соседом, ввязавшегося в кровавую войну с неверными агарянами. Гадали: кто выйдет победителем в этой схватке. И вот, Василий Иванович заключил мир с Мухаммед-Эмином, значит, следует заручиться поддержкой великого князя.

Государь встретил шведских послов в Грановитой палате, любезно угощал их яствами, одарил богатыми дарами, пообещав, что сохранит мир с королем на шестьдесят лет, дабы не было между ними ни ссоры, ни вражды. Послы, одетые в черные епанчи с золотыми пряжками, в бархатные береты, выделялись средь дородных бояр в широких длиннополых шубах и высоких горлатных шапках - вид шведов смешил их, хотя ни один из них даже виду в том не подал.

Вскоре покинули королевские послы Москву, поразившую гордых шведов роскошью соборов и княжеских палат. Возвращались они к Сванте Стуре, везя с собой свернутый лист пергамента с государственной печатью - мир между странами был подписан.