Личные поручения

Глава 2. Личное поручение

Щелчок замка прозвучал слишком отчётливо. В любой другой день он означал бы конфиденциальный разговор, согласование сделки, срочную правку к договору. Сегодня — ничего из привычного. Я сам попросил её закрыть дверь и сам же понял, что дальше уже смешно делать вид, будто это всего лишь рабочий вечер.

Марина стояла у двери, не торопясь возвращаться к столу. В свете настольной лампы её волосы казались мягче, чем днём, а блузка после длинного дня уже не выглядела безупречно. За день, полный цифр, звонков и чужих голосов, она тоже устала, тоже сбилась с идеальной линии. И мне хотелось подойти именно к этой Марине — не к помощнице с планшетом, а к женщине, которая только что повернула ключ и, кажется, отлично понимала, зачем осталась.

— Презентация, — сказал я, возвращаясь к столу. — Сначала закончим.

Она приподняла бровь.

— Конечно. Деловой подход до последнего.

Мы действительно закончили файл. Минут двадцать работали почти молча: я правил формулировки, Марина проверяла цифры, иногда тянулась к клавиатуре, и её рукав касался моей руки. Сначала я отмечал каждое прикосновение как факт. Потом перестал обманывать себя: это были уже не факты, а маленькие провокации, от которых становилось жарче.

Когда последняя версия ушла в нужную папку, Марина потёрла шею и посмотрела на меня.

— Всё. Теперь можно сделать вид, что ничего не было.

Я не ответил. Просто смотрел, как она убирает прядь за ухо. Маленький привычный жест, который за два года я видел сотни раз. Сегодня он вдруг стал слишком личным для человека, который ещё пытался говорить о презентации.

Я поднялся не сразу. Сначала закрыл ноутбук, убрал руку с крышки, словно это движение ещё можно было остановить, потом обошёл стол и встал перед ней так близко, что рабочая дистанция потеряла смысл.

— Марина.

— Да?

— Это не входило в мой план на вечер.

— Я заметила.

Я коснулся её запястья. Осторожно, почти вопросительно. Её кожа была тёплой; под большим пальцем быстро бился пульс. Марина не убрала руку. Наоборот, чуть повернула ладонь, и этого хватило, чтобы вся логика, которой я держался с утра, окончательно уступила место куда более приятным аргументам.

— Ты всегда так осторожно принимаешь решения? — спросила она тихо.

— Только когда решение сидит напротив меня и улыбается так, будто уже всё поняло.

— Тогда перестань решать. Попробуй просто хотеть.

Я наклонился и поцеловал её. Сначала слишком собранно — по привычке, по инерции, как будто даже это можно сделать правильно. Но Марина ответила сразу: пальцы легли на мой галстук, притянули ближе, и в следующую секунду я почувствовал её улыбку на губах.

— Глеб, — выдохнула она. — Ты сейчас пытаешься получить пятёрку?

Я замер.

Она попала точно. Я действительно пытался. Я готовился ко всему: к переговорам, кризисам, чужим ошибкам. Даже в том, что касалось близости, мне казалось необходимым понимать, как не оказаться неловким, смешным, недостаточным. До Марины я ни разу не позволял себе попасть в ситуацию, где нельзя заранее просчитать результат.

— Я предпочитаю быть подготовленным, — сказал я сухо.

Она посмотрела так мягко, что эта мягкость подействовала сильнее любой насмешки.

— К женщине нельзя подготовиться по инструкции. Расслабься. Я не совет директоров.

И я сдался.

Это началось всё ещё как спор: её ладонь на моём галстуке, моя рука у неё на талии, расстояние между нами, которое держалось только на последнем упрямстве. Потом Марина потянулась первой — ясно, без игры в случайность, и я понял, что отступление сейчас было бы уже не осторожностью, а трусостью.

Я провёл рукой по её боку, чувствуя под тонкой тканью, как она сначала напряглась, потом выдохнула и стала ближе. Её колени коснулись моих бёдер, каблук задел ножку стола, бумаги съехали на край. В кабинете всё ещё стояли кофе, распечатанные отчёты и закрытый ноутбук, но между нами уже не осталось ничего делового.

— Скажи, если хочешь остановиться, — произнёс я у её губ.

— Я закрыла дверь, — ответила она и сама потянула меня ближе. — Это был не намёк на отчётность.

Я рассмеялся ей в поцелуй — впервые за день, может быть, за месяц. Она тоже улыбнулась, и от этой лёгкости стало только жарче. Без лишней торжественности и без трагедии: просто безумная июльская минута, которую два взрослых человека наконец перестали портить здравым смыслом.

Я приподнял её и усадил на стол. Юбка смялась, шпилька выпала из волос и тихо стукнула о дерево. Марина обняла меня за шею и притянула так уверенно, будто это было единственное разумное решение за весь день. Я целовал её уже без попытки выглядеть безупречно: в губы, в уголок рта, в шею, туда, где под кожей торопливо бился пульс. Она тихо смеялась каждый раз, когда я на секунду возвращал себе осторожность, и этот смех окончательно лишал меня деловой выдержки.

— Так? — спросил я почти у самых губ, не узнавая свой голос.

— Лучше, — ответила она, запустив пальцы мне в волосы. — Гораздо лучше.

Я стоял между её коленей, держал её за талию и чувствовал, как она отвечает всем телом: ближе придвигается к краю стола, сильнее сжимает пальцы на моей рубашке, тянется ко мне, если я отстраняюсь хотя бы на секунду. Это было не похоже на аккуратную сцену, которую можно заранее представить и пройти без ошибки. Всё сбивалось: дыхание, пуговицы, бумаги под её ладонью, мой собственный голос, когда она произносила моё имя без отчества.

Марина сама потянула меня за галстук, сама развязала узел, сама посмотрела на меня снизу вверх так открыто, что я перестал думать о том, насколько правильно держу руки, насколько уверенно целую, насколько опытным должен выглядеть мужчина в такой момент. Она не ждала от меня роли. Ей был нужен я — неловкий, слишком собранный, слишком честно пытающийся не испортить то, чего хотел до боли.

— Глеб, — прошептала она, касаясь губами моей щеки. — Ты слишком много думаешь.

— У меня должность такая.

— Сейчас у тебя совсем другая должность.

Я хотел спросить какая, но она снова потянула меня за галстук, и вопрос потерял всякий смысл. Дальше все мысли вышли вон, осталось только желание сейчас же, немедленно войти в неё и пометить всеми доступными способами.

Мы занимались этим в моём кабинете — не так, как это бывает в чужих фантазиях о власти, не грубо и не победно, а почти беззащитно от того, насколько всё оказалось настоящим. Она сидела на краю стола, держалась за меня, иногда смеялась, иногда переставала дышать ровно, и я каждый раз слышал это лучше любых слов. Я не торопился, хотя желание било по рукам, по голосу, по каждой попытке сохранить контроль. Я слушал её — по тому, как она сама тянула меня ближе, как замирала от слишком долгого поцелуя, как прижималась лбом к моему плечу, когда становилось слишком много. Это был жар, адский жар. Она отвечала на каждое мое движение внутри нее, сжималась и отпускала, но не до конца. И я не хотел, чтоб отпускала. Наоборот, больше всего желал раствориться в ней и в этом моменте.

Это уже не было поцелуем после рабочего дня. Не было случайной слабостью. Не было проверкой теории. Мы прошли через эту близость вместе — от первого касания у запястья до того момента, когда отчёты оказались на полу, её волосы рассыпались по плечам, а я понял, что больше не пытаюсь получить пятёрку. Я просто был с ней. Живой, растерянный, слишком сильно желающий и впервые за долгое время не одинокий в своём желании.

Где-то за дверью прошли поздние уборщики. Мы оба замерли на секунду. Марина прижала пальцы к моим губам и сама едва не рассмеялась. Я поцеловал её в ключицу и опустил ладонь между нами, в самый жар. После этого она уже не смеялась.

Оргазм, кажется, взорвал нас обоих. На секунду я даже ослеп или что-то вроде того. Разрядка была такой дикой и такой необходимой, что я даже забыл, как дышать. В кабинете снова стало слышно обычные вещи: тихий гул кондиционера, далёкий лифт, мой собственный неровный вдох у её виска. Я всё ещё держал Марину на краю стола, не сразу понимая, как вернуться из этого вечера в обычную речь. На полу лежали отчёты, на столешнице — её шпилька, на моей рубашке остались складки от её пальцев. Марина уткнулась лбом мне в плечо и дышала так же неровно, как я.

Я провёл ладонью по её спине. Уже без вопроса, но всё ещё бережно.

— Всё хорошо? — спросил я.

Она кивнула, не поднимая головы.

— Да.

Одно короткое слово, а я почему-то запомнил его сильнее всего остального.

Потом она отстранилась, и мы оба посмотрели на кабинет: на смятые бумаги, на закрытый ноутбук, на её туфлю, которая оказалась не там, где должна была быть, на мой галстук, бесславно лежавший рядом с клавиатурой. Марина первой тихо рассмеялась.

— Очень деловая обстановка.

— Конфиденциальная.

— Конечно. Особенно отчёты на полу.

Я поднял шпильку и протянул ей. Она взяла, но не сразу сумела собрать волосы: пальцы чуть дрожали. Почему-то именно это оказалось особенно трогательным. Она пыталась снова стать собранной Мариной Сергеевной, а я слишком хорошо помнил, как только что мешал ей в этом.

— Это было… — начал я и сам услышал, каким хриплым стал голос.

— Один раз, — закончила она за меня, поднимая глаза. — Мы взрослые люди. Случилось и случилось.

Я кивнул. Не потому, что поверил. Просто другого ответа у нас пока не было.

— Один раз.

Она поправила мне воротник. Движение было привычным, почти рабочим, только теперь в нём оставалась та близость, которую нельзя стереть с ткани одним касанием.

— Тогда я поеду домой.

— Я вызову такси.

— Не надо. Я на машине.

Марина застегнула верхнюю пуговицу, разгладила блузку и посмотрела на меня почти деловым взглядом. Почти. Волосы уже были собраны, но одна прядь всё равно выбилась у виска. Я хотел убрать её сам, но не сделал этого. После всего, что только что случилось, именно это движение почему-то показалось слишком личным.

— Спокойной ночи, Глеб Дмитриевич.

— Спокойной ночи, Марина.

Она уже взялась за ручку двери, когда я не удержался:

— Завтра в восемь тридцать. И не опаздывайте.

Она обернулась. Усталая улыбка вышла слишком дерзкой для женщины, которая только что называла случившееся «одним разом».

— Постараюсь. Если не будет новых личных поручений.

Дверь закрылась.

Я остался один среди упавших листов, погасшего экрана и своей безупречной жизни, где внезапно стало слишком много её помады, летнего вечера и причин снова закрыть дверь.