Игра в безумие

Глава 11. Ревность

Это было похоже на навязчивую идею. Ариадна заперлась в своем кабинете, отключив все телефоны, кроме одного. Она отдала тихый, жесткий приказ своей службе безопасности, и через несколько часов на ее защищенном планшете лежала цифровая папка. В ней — все, что можно было узнать об Алисе «Решале».

Она листала фотографии одну за другой. Женщина. Ее возраста, возможно, чуть старше. Но на этом сходство заканчивалось. Вместо выверенной элегантности брендовых платьев — практичная кожаная куртка, простые джинсы. Вместо безупречного макияжа — чистое лицо с острыми скулами и цепким, оценивающим взглядом. В ее позе, в каждом жесте читалась не показная сила, а подлинная, выкованная в огне. Она не позировала, она — существовала. Была центром своего мира, а не украшением чужого.

Алиса была той, кем могла бы стать она сама. Если бы отец... если бы он взял ее с собой в тот свой настоящий, темный мир. Если бы он увидел в ней не хрупкую фарфоровую куклу, а наследницу стальной воли.

Горькая, детская ревность, острая, как нож, вонзилась в самое сердце. Он выбрал ее. Мысль жгла изнутри. Он делился с ней своими тайнами, доверял ей свою преступную империю, свои настоящие планы. А меня... меня он оставил в этой стеклянной крепости, нарядил в дорогие тряпки и сказал: "Будь хорошей девочкой и играй в бизнес". Я была для него украшением. А она — оружием. И правопреемницей.

Она встала и машинально прошла в свою гардеробную, огромную, сияющую хромированными стержнями и бархатом. Остановилась перед огромным, идеально чистым зеркалом во всю стену.

Перед ней стояла безупречная женщина. Дорогой шелковый блуз, идеально сидящие брюки, каждая прядь волос уложена с хирургической точностью. Лицо — маска холодной, отстраненной красоты. Королева. Но в этот миг она увидела не это. Она увидела королеву без короны. Чью-то куклу. Чью-то красиво упакованную ложь.

Она попыталась представить себя на месте женщины с тех фотографий. Представить свою руку, сжимающую не ручку Montblanc, а холодную сталь пистолета. Свою спину, прямую не от уроков осанки, а от непоколебимой воли. Свой голос, отдающий приказы, от которых зависит жизнь.

Не получалось. Отражение упрямо возвращало ей образ изнеженной, тепличной женщины, чья сила оказалась карточным домиком, разрушенным одним дуновением правды.

Внезапная, яростная волна гнева поднялась в ней. К отцу. К Алисе. К самой себе. Ее пальцы вцепились в тяжелое, холодное ожерелье из бриллиантов и платины на ее шее — еще один подарок, еще один символ клетки. С резким, животным рыком она дернула его. Застежка не выдержала, бриллианты с сухим стуком рассыпались по полированному полу. Она швырнула обрывок цепи в зеркало.

Зеркало, каленное, не разбилось. Но от точки удара поползла длинная, зигзагообразная трещина, рассекающая ее отражение надвое. Искажая его. Символично.

И тогда ее охватила новая, отчаянная потребность. Ей нужно было доказать себе, что она все еще жива. Что она — женщина. Не актив, не наследница, не босс. Женщина, которую могут хотеть. Не за статус, не за связи, а просто так.

И перед мысленным взором возник он. Не Алекс с его холодными, расчетливыми прикосновениями. Алексей. Его грубые руки. Его ярость, жгучая и честная. Его взгляд, видевший ее насквозь — и в моменты силы, и в моменты слабости. Только он, с его дикой, неукротимой страстью, мог дать ей это подтверждение. Вернуть ей ощущение себя настоящей.

Она схватила телефон, лихорадочно листая историю сообщений. Пусто. Ни одного слова. Он исчез. Испарился. Оставил ее одну с ее демонами.

Он ненавидит меня, — пронеслось в голове с болезненной ясностью. Но его ненависть честнее, чем любая любезность Алекса. Она живая. Она обжигает. Я хочу, чтобы он вернулся. Хочу, чтобы он посмотрел на меня сейчас, в этот миг, и увидел не наследницу преступника, не королеву рушащегося королевства, а просто женщину. Ту, которую он прижимал к стене, в чьих глазах искал ответы, которую хотел...

Отчаяние и гнев, смешавшись, вырвались наружу. Она почти не осознавала, что делает, когда ее пальцы сами набрали номер. Не Алексея. Алекса.

Он ответил почти мгновенно.

— Ариадна?

Ее голос сдавили слезы и ярость, он прозвучал хрипло и скомкано.

— Мне нужно отвлечься. Устрой мне эту ночь. Такую, чтобы я все забыла.

Она не просила. Она требовала. Но даже сквозь командные нотки прорывалась неподдельная, детская боль.

Алекс не задал лишних вопросов.

— Хорошо. Я перезвоню.

Она бросила телефон на кушетку. Губы дрожали. И в этой внезапной тишине, наступившей после звонка, пришло горькое, неоспоримое прозрение.

Это не то.

Она не хочет Алекса. Не хочет его холодной, выверенной страсти, его показной заботы, его сделки. Она хочет того, кто смотрел на нее как на равную в бою. Того, кто видел ее настоящей — и сильной, и сломленной, и яростной, и уязвимой. Того, чья ненависть была честнее любой любезности.

Она хочет Алексея.

И это осознание испугало ее сильнее, чем любые угрозы Патриарха. Потому что это желание было единственным, что она не могла контролировать. И единственным, что имело для нее настоящую ценность.