Игра в безумие

Глава 18. Ночной визит

Тишина, повисшая после хлопка входной двери, была густой и едкой, как дым после взрыва. Алекс ушел, но его ядовитое присутствие все еще витало в воздухе, смешиваясь с немым обвинением в глазах Алексея. Ариадна стояла посреди комнаты, чувствуя, как ее разрывают на части эти два полюса — холодный расчет одного и обжигающая честность другого.

Алексей не смотрел на нее. Он уставился в карту, разложенную на столе, но взгляд его был пустым, устремленным вглубь себя.

— Ну что, обсудили планы на будущее? — его голос прозвучал хрипло, срываясь на первой же фразе. Он поднял на нее взгляд, и в его серо-зеленых глазах бушевала буря из горечи и боли. — Удобно, пока я рисковал, встречаясь с твоей «сестрой»?

— Алексей, я... — начала она, но он резко вскинул руку, останавливая ее.

— Не надо. Ничего не надо.

Он резко развернулся и тяжелыми шагами направился в свою комнату, оставив ее одну в гостиной, заваленной свидетельствами надвигающейся войны. Дверь в его комнату захлопнулась негромко, но для Ариадны этот звук прозвучал громче любого хлопка.

Часы тянулись мучительно медленно. Ариадна металась по дому, не в силах найти покой. Его слова, его взгляд — все жгло ее изнутри. Он был прав. Она позволила Алексу подойти так близко, позволила тому думать, что у него есть права. И пока Алексей добывал для нее правду, она чуть не предала его доверие этим пустым, отравляющим поцелуем.

Терпеть это молчаливое осуждение, эту стену, которую он снова возвел между ними, было невыносимо. Она не могла ждать до утра. Война с Патриархом могла начаться в любой момент, а она не могла воевать, потеряв его.

Она пошла к его комнате глубокой ночью. Под дверью щель была темной. Она постучала тихо, почти неслышно. Ответа не последовало. Она толкнула дверь, и та бесшумно поддалась.

Он не спал. Сидел на краю кровати, уставившись в ночь за окном. В его руке была почти пустая бутылка виски. Он не обернулся, но напряжение в его спине выдавало, что он знает о ее присутствии.

Ариадна не произнесла ни слова. Она пересекла комнату, подошла к нему и мягко, но твердо забрала у него из рук бутылку, поставив ее на пол. Затем она положила ладони на его напряженные плечи.

Он вздрогнул от прикосновения.

—Не надо, — его голос был низким, полным усталого предостережения. — Уходи, Ариадна.

— Надо, — прошептала она в ответ, и в этом одном слове была вся ее решимость, все раскаяние и вся надежда.

Ее пальцы начали разминать зажатые мышцы его плеч и спины, ощущая под кожей узлы старых шрамов и свежее напряжение. Он сопротивлялся секунду, его тело оставалось каменным, но потом из его груди вырвался сдавленный стон, и он сломался. Он обернулся и схватил ее в объятия, прижав к себе с такой силой, что у нее перехватило дыхание.

Его поцелуй был не яростным, как тогда, в больнице, и не страстным, как она иногда представляла. Он был отчаянным. В нем была вся боль предательства, одиночества, страх потерять ее и яростное, невыносимое облегчение от того, что она здесь. Она ответила ему с той же силой, цепляясь за него, как за единственную опору в бушующем море.

Они раздевались медленно, не в порыве страсти, а с почти ритуальной торжественностью, снимая с себя слои одежды, а вместе с ними — маски, защиты, боль. Он смотрел на нее в свете луны, пробивавшемся сквозь окно, и его взгляд был полон тихой, сосредоточенной нежности, которую она видела впервые.

Их близость началась не с поцелуя, а с прикосновения. Она провела пальцами по шраму над его левой бровью, затем по грубому рубцу на плече. Она наклонилась и губами коснулась звездообразного следа от пули на его груди, чувствуя, как он вздрагивает. Это был не поцелуй страсти; это было помазание, прощение, принятие каждой частички его темного прошлого.

Он в ответ касался ее лица, ее шеи, ее закрытых век, словно заново узнавая, запоминая на ощупь. Он запустил пальцы в ее волосы, слегка откинул ее голову назад и приник губами к чувствительной коже на шее, выискивая биение пульса. Его прикосновения были одновременно твердыми и бесконечно бережными.

Когда он накрыл ее своим телом, она ощутила не грубую силу, а надежную защиту. Он входил в нее медленно, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, заполняя собой не только тело, но и ту ледяную пустоту, что сковала ее душу. Она обвила его бедра ногами, притягивая глубже, с тихим стоном, не в силах насытиться им, этой животворящей близостью. Она пила его, как умирающий от жажды путник пьет воду, и он отвечал ей той же жаждой.

В этот миг они не были начальницей и телохранителем, не были наследницей и солдатом. Они были двумя одинокими душами, нашедшими, наконец, пристанище в тепле друг друга. Двумя ранеными зверями, зализывающими раны.

Потом они лежали в темноте, сплетенные конечностями, и слушали, как бьются их сердца, постепенно успокаиваясь. Его рука лежала на ее талии, большой палец водил по коже легкими, ленивыми кругами.

— Он мстит за сына, — тихо сказал Алексей, глядя в потолок. — Патриарх. Виктор убил его. Алиса лишь... довершила начатое. Он сошел с ума от горя. Он хочет уничтожить все, что любил твой отец. Сначала Глеба. Теперь — тебя.

Ариадна слушала, прижавшись щекой к его груди. Ненависть к Патриарху, горевшая в ней все эти недели, вдруг смешалась с чем-то тяжелым и горьким — с пониманием. Это не оправдывало его. Но... она понимала. Понимала ярость человека, потерявшего того, кого любил.

— Я понимаю, — просто сказала она.

Он повернулся к ней, его лицо в полумраке было серьезным.

—Мы остановим его. Но не ради мести. Ради жизни. Нашей.

Она кивнула, и он притянул ее ближе. Они заснули так — в тесных объятьях, без барьеров и масок. Даже во сне его рука не отпускала ее, крепко держа ладонь в своей, как будто боясь, что она снова исчезнет.

А за окном наступал рассвет, разливая по комнате бледный, пепельный свет. Он застал их спящими — сломленных, но не разбитых, нашедших силы друг в друге. На столе в гостиной, среди хаоса, лежала карта с набросками плана атаки на Патриарха. Война не отменялась. Но теперь у них было, за что сражаться. Друг за друга.