Подвал кенсингтонского особняка пах сыростью, старым камнем и легальным, животным страхом Томаса Крейга. Здесь не было викторианского глянца верхних этажей — только голые кирпичные стены, тусклая лампа под потолком и леденящая бруклинская расплата, которая наконец настигла крысу спустя пятнадцать лет сытой лондонской жизни.
Крейг сидел на тяжелом дубовом стуле посреди комнаты, его руки были намертво легально зафиксированы пластиковыми стяжками за спиной. Его дорогой твидовый костюм был измят, холеное лицо покрылось каплями холодного пота, а в глазах горел первобытный ужас перед бруклинским зверем.
Я стоял прямо перед ним, медленно снимая свои кожаные перчатки. Мой смокинг от Tom Ford был расстегнут, обнажая мощную грудь под сорочкой, а серо-стальной взгляд превратился в куски монолитного
