Марк бесшумно вышел, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь, и в пентхаусе остался только этот густой, звенящий полумрак, разбавленный огнями ночного Манхэттена за панорамным стеклом.
Я не отпускал Лилию ни на сантиметр. Моя ревность, смешанная с бешеной гордостью за её ледяную стойкость, жгла меня изнутри, требуя доказать всему миру — и этому швейцарскому ублюдку Де Витту — что каждая капля её существа принадлежит мне.
Я запустил пальцы в её густые каштановые волосы, слегка потянув их назад, чтобы заставить её полностью запрокинуть голову. Лилия тихо, прерывисто выдохнула, её ореховые глаза потемнели до глубины лесного озера, а влажные губы приоткрылись. Наша платина на кольцах звеняще столкнулась, когда я зафиксировал её руки у себя на груди.
— Ты моя, куколка... — хрипло, утробно выдо
