Порочный круг

Глава 24

Клэр

Он стоял у стеклянных дверей, залитый утренним солнцем, и мое тело отозвалось на его вид мгновенным предательским ударом. Сердце заколотилось где-то в горле, во рту пересохло, а ноги стали ватными. Безупречный темный костюм, солнечные очки, скрывающие взгляд — он был похож на идеальную, высеченную изо льда статую, олицетворение абсолютной власти и контроля. «Спокойно, — отчаянно приказала я себе, сжимая ручку чемодана так, что пальцы заныли. Ничего не произошло. Ты ничего не чувствуешь».

Но щеки вспыхнули предательским жаром, будто меня выставили на позор перед всеми собравшимися. И воспоминание, пронзившее меня, было не о его торжествующем взгляде в зеркале, а куда более постыдное. Я снова ощутила на коже призрак собственных рук, скользящих по бедрам, услышала собственный сдавленный стон и его имя, сорвавшееся с моих губ в момент того темного, разрушительного оргазма. Я чувствовала себя абсолютно обнаженной здесь, в переполненном лобби, залитая огнем стыда за собственное саморазвращение.

Заставив ноги подчиниться, я подошла.

— Доброе утро, мистер Грей.

Мой голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Я отчаянно надеялась, что он списал мой румянец на утреннюю суету или духоту в лобби.

— Машина ждет, — бросил он коротко, его тон был ровным и безразличным.

Но затем, с обманчивой небрежностью, он снял солнечные очки. И я увидела его глаза — собранные, ясные, абсолютно трезвые. Ни единого намека на вчерашнее опьянение или усталость. Это был безмолвный, но кристально ясный посыл, ударивший меня сильнее любого слова: «Я всё помню. Каждую секунду. И я был в здравом уме. Всё, что произошло, было осознанным выбором».

В машине, а затем в салоне самолета, он выдерживал гнетущую паузу, и тишина между нами сгущалась, становясь почти осязаемой. Я сидела, сжавшись в кресле, ожидая колкости, ядовитого намека, очередного унижения. Я мысленно возводила стены, готовясь к атаке. Но когда наш лайнер начал разбег, а за окном другой самолет устремился в небо, он заговорил, не глядя на меня.

Его голос изменился. Пропала привычная сталь и насмешка. Он стал тише, задумчивее. Он рассказывал о своем детстве, о днях, проведенных на аэродроме, не как простой зритель, а как фанат, знающий каждую модель, каждую техническую характеристику. Он говорил о мечте стать пилотом-испытателем, о чувстве полного контроля над машиной на грани срыва, о том, что называл высшей формой свободы. Он говорил подробно, увлеченно, с такой искренностью, что она казалась неуместной и опасной.

Я слушала, ошеломленная. Это игра, — твердил мне внутренний голос. Новая тактика. Он пытается меня растрогать, найти слабое место, сломать уже не страхом, а мнимой близостью. Не поддавайся! Но против воли мой взгляд цеплялся за его профиль. Я видела, как исчезает привычная циничная маска, а черты лица становятся мягче, одухотворенными этой странной, детской одержимостью. Образ властного хищника из зеркала начал трескаться, обнажая что-то сложное, многогранное и оттого еще более пугающее. Мое проклятое скорпионье любопытство, жаждавшее докопаться до сути, поднималось внутри, перевешивая голос разума.

И я не удержалась.

— А у «Фантома» F-4... разве не было проблемы с помпажем двигателей на первых модификациях?» — тихо вырвалось у меня, и я тут же похолодела от ужаса. Что я наделала? Я вступила с ним в диалог. Я показала интерес. Я откликнулась на его удочку.

Он медленно повернул ко мне голову. На его лице было удивление. Я ждала насмешки, торжества в его глазах. Но их там не было. Взгляд был спокойным, даже с легкой, одобрительной искоркой.

— Была, — ответил он так же ровно. — Из-за формы воздухозаборников. Решили это только на модели «E».

И он продолжил объяснять, углубляясь в технические детали, и в его голосе, таком знакомом и всегда таком холодном, проскальзывали редкие, обманчиво теплые нотки.

Я сидела, слушая его, и чувствовала, как почва уходит у меня из-под ног. Знакомая ненависть и ярость смешивались с чем-то новым — с жгучим, непрошенным интересом. Он больше не был для меня просто монстром, тираном или объектом постыдных фантазий. Он превращался в загадку, лабиринт, в который мне отчаянно хотелось войти, даже зная, что обратного пути, возможно, не будет. Этот новый, неизвестный Итан Грей был опаснее прежнего в тысячу раз. Потому что первая, едва заметная трещина в моей обороне была пробита теперь не страхом, а моим собственным, неутолимым любопытством.