Порочный круг

Глава 13

Клэр

Салон бизнес-класса должен был быть оазисом спокойствия и комфорта. Для меня он стал саркофагом, закупоренным на высоте десяти километров. Я сидела у иллюминатора, вглядываясь в бесконечную белую пелену облаков, но не видя их. Все мое существо было сфокусировано на человеке, занимавшем соседнее кресло. Между нами — лишь предательски тонкий подлокотник, символическая и абсолютно бесполезная граница.

Итан Грей расположился с непринужденностью полновластного хозяина. Он работал на планшете, его профиль был резок и сосредоточен. Но эта сосредоточенность была обманчива. Я видела, как его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по фигуре стюардессы, когда она проходила мимо. Он следил за плавным движением ее бедер под формой, и на его губах играла легкая, ничего не значащая улыбка. Это был тот же взгляд, что он когда-то бросил на меня, — собственнический, разбирающий на части. И сейчас, видя, как он направляет его на другую, я почувствовала странный, постыдный укол… ревности? Нет. Это было осознание того, что я — всего лишь один из многих объектов его внимания, и это внимание унизительно и опасно.

Он нарочито расслабился, откинувшись в кресле. Его плечо, широкое и мускулистое даже под тканью дорогого пиджака, при малейшем движении касалось моего. Каждое такое прикосновение было крошечным электрическим разрядом. Я инстинктивно вжималась в свое кресло, стараясь занять как можно меньше места, отдаляясь к холодной стенке иллюминатора. Но саркофаг был тесен. Убежать было некуда.

Затем он начал свою игру. Тонкую, изощренную, предназначенную только для двоих.

Когда стюардесса вновь прошла мимо, он жестом остановил ее.

— Два одеяла,пожалуйста.

Она принесла их. Одно он небрежно набросил себе на колени. Второе — протянул мне. Я, автоматически протянув руку, чтобы принять его, коснулась его пальцев. Они были сухими, теплыми, шершавыми. Контакт длился мгновение, но я замерла, словно меня ударило током. По моей ладони пробежали мурашки.

Он не убрал руку сразу, позволив этому мимолетному касанию затянуться.

— Холодно? — спросил он. Его голос был низким, глухим, предназначенным только для меня, чтобы перекрыть ровный гул двигателей.

Этот простой вопрос прозвучал как самая откровенная интимность. Я покачала головой, не в силах вымолвить ни слова, и отдернула руку, укутавшись в одеяло, которое теперь пахло им. Это было ошибкой. Его запах — смесь дорогого парфюма с древесными нотами, дорогого мыла и чистой, здоровой мужской кожи — теперь окружал меня, проникал в легкие с каждым вдохом. Мой собственный, скромный аромат духов был полностью им поглощен.

Подали ужин. Мы молча раскладывали столики. И в этот момент его локоть «случайно» задел мой. Твердый, уверенный удар. Несильный, но неоспоримый.

— Простите, — бросил он, не глядя на меня и без тени извинения в голосе. Это было не просьбой о прощении, а напоминанием. Напоминанием о его присутствии. О его праве вторгаться в мое пространство когда угодно и как угодно.

Я не могла есть. Вид еды вызывал тошноту. Все мое тело стало одним сплошным нервным рецептором, обостренно реагирующим на каждое его микродвижение. Я чувствовала исходящее от него тепло через тонкую ткань моего платья. Слышала, как он перелистывает страницы на планшете. Видела, как его грудная клетка плавно поднимается и опускается в ритме дыхания. Моя собственя дыхательная система дала сбой. Я пыталась дышать ровно и глубоко, но воздух застревал в горле, выходил короткими, прерывистыми порциями. Тело, предательское и неподконтрольное, отвечало на эту пытку близостью противной, постыдной дрожью где-то глубоко внутри, в самых потаенных местах, которые он, казалось, видел насквозь.

И тогда самолет тряхнуло.

Сначала это был легкий толчок, затем второй, более сильный. Загорелся знак «пристегнуть ремни». Но настоящая буря обрушилась через несколько секунд. Самолет затрясло с такой силой, что у меня зазвенело в ушах. Он проваливался в воздушные ямы, его швыряло из стороны в сторону. Ремни безопасности резко натянулись, впиваясь в бедра.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Моя рука, ища опоры, инстинктивно впилась в подлокотник. Но он уже был занят. Моя ладонь легла поверх его руки. Я не просто коснулась ее. Я вцепилась в нее, в его теплую, твердую кожу, с силой, рожденной слепым, животным страхом.

Время замерло. Я чувствовала под своими пальцами каждый сухожилий, каждый мускул его руки. Чувствовала его тепло, его силу. В этот миг он был не моим мучителем, а единственной точкой опоры в рушащемся мире.

Турбулентность так же внезапно прекратилась, как и началась. Самолет выровнялся. Гул двигателей снова стал ровным и успокаивающим.

Я резко отдернула руку, как будто обожглась. Сердце бешено колотилось, приливая к щекам жгучей краской стыда.

— Простите,— прошептала я, глядя в окно, ненавидя себя за эту слабость, за этот панический жест.

Он не ответил. Я видела краем глаза, как он убрал руку с подлокотника. Не быстро, не резко, а медленно и осознанно. Он поправил манжет своей безупречно белой рубашки, словно стряхивая невидимые частицы моего прикосновения.

Никаких слов. Никаких насмешек. Только это молчаливое, унизительное действие. Он дал мне понять, что заметил мой страх. Принял мою вынужденную мольбу о поддержке. И отверг ее с ледяным безразличием.

Я сжала свои дрожащие руки на коленях, снова уставившись в иллюминатор. Но теперь я уже не видела ни облаков, ни солнца. Я видела только будущее. Неделю вдали от дома, в отеле, где стены будут еще тоньше, а границы — еще призрачнее.

Это было только начало. Я поняла это с кристальной ясностью. Я была в ловушке. В ловушке на высоте десяти километров, в ловушке собственного тела, откликающегося на него вопреки всем запретам и всей ненависти. И самое ужасное было в том, что бежать из этой ловушки было действительно некуда.