Порочный круг

Глава 16

Клэр

Воздух в ресторане был густым и сладким, как патока. Дорогие духи, аромат трюфелей и выдержанного красного вина создавали душную, обволакивающую атмосферу. Мягкий гул приглушенных разговоров, звон хрусталя и мерцание свечей в хрустальных подвесках — всё это должно было бы успокаивать, но для меня каждый звук был похож на скрежет ножа по стеклу. Я сидела за столиком в самом сердце этого великолепия, застывшая, как статуя, в своем самом строгом вечернем платье — черном, с высоким воротником и длинными рукавами, скрывавшим каждую пядь кожи. Моя броня. Моя последняя линия обороны.

Итан Грей, разумеется, был королем этого бала. Сидя во главе стола, он излучал такую мощную, почти физически ощутимую харизму, что казалось, даже воздух вокруг него вибрировал. Он был душой компании, центром, вокруг которого вращались все остальные — влиятельные партнеры, их жены, их дочери. Его улыбка, столь редкая и скуповатая в офисе, сейчас сияла ослепительно белизной, его смех, низкий и бархатный, грелся где-то там, в другом конце стола, до меня доносясь лишь отголосками, которые больно ранили слух.

Я исполняла свою роль идеальной помощницы. Отвечала на вопросы о компании, кивала, улыбалась беззубым, ничего не значащим оскалом, когда это требовалось. Мои руки лежали на коленях, сжатые в тугой, невидный никому кулак. Я чувствовала, как под плотной тканью платья на спине выступает холодный пот.

И тогда он начал свое представление. Свой театр жестокости, где я была и зрителем, и жертвой.

Его взгляд, до этого скользивший по присутствующим с ровной, деловой учтивостью, вдруг задержался на Элис, жене нашего ключевого японского партнера. Элис — хрупкая блондинка с кукольными чертами лица и дорогим, подобранным стилистом, беззаботным смехом. Итан наклонился к ней, его плечо почти коснулось ее обнаженного плеча. Он что-то сказал ей тихо, для нее одной. И его улыбка изменилась. Она стала теплой, интимной, заговорщицкой. Его глаза, обычно холодные, как галька на дне ручья, вдруг вспыхнули искренним, притягивающим интересом.

Он осыпал ее комплиментами. Не пошлыми, нет. Изысканными, тонкими, заставляющими ее щеки покрываться румянцем, а взгляд — блестеть. Он рассказывал анекдоты, и все они были адресованы только ей. Он ловил каждое ее слово, кивая с таким видом, будто она изрекала величайшие мудрости. Он создал вокруг них обоих невидимый купол, в котором не было никого, кроме них.

Жаркая, едкая волна чего-то острого и гадкого подкатила к моему горлу. Ревность. Глупая, иррациональная, унизительная ревность. Я ненавидела ее в эту секунду. Ненавидела ее наряд, ее смех, тот румянец на ее щеках, который вызвал он. Мои пальцы впились в собственные колени так, что ногти, казалось, проткнут ткань и вонзятся в кожу.

И так же внезапно, как началось, представление сменилось вторым актом.

Его внимание переключилось на Софию, юную дочь немецкого инвестора. Девушку лет двадцати, пышущую здоровьем и наивной самоуверенностью. С ней Итан был другим. Он не осыпал ее комплиментами. Нет. Он смотрел на нее с легким, покровительственным флиртом, с той снисходительной ласковостью, которую взрослые хищники иногда проявляют к юной, неопытной добыче.

— София, — его голос прозвучал мягко, когда он передавал ей блюдо, — попробуйте это. В ваши годы нужно наслаждаться жизнью в полной мере.

Его рука, большая, с длинными изящными пальцами, «нечаянно» легла на спинку ее стула, когда он наклонялся. Пальцы вскользь коснулись ее обнаженного плеча. Девушка замерла, ее глаза расширились от неожиданности и, я видела, смутного, щекочущего восторга.

А я наблюдала. Я была вынуждена наблюдать. Мой взгляд, против воли, прилип к нему, как муха к липкой ленте. Я видела, как его ладонь, широкая и сильная, на мгновение легла на тонкую талию Элис, когда он с галантностью помогал ей сесть после того, как она встала, чтобы поправить платок. Я видела, как он, слушая что-то говорившего партнера, одним лишь указательным пальцем своей левой руки, лежавшей на стуле, медленно, почти задумчиво, провел по открытой спине Софии. Движение было плавным, непрерывным, от самого плеча, вдоль линии позвоночника, до самой поясницы. Это был не просто жест. Это было поглаживание. Невероятно интимное, собственническое, полное скрытого смысла. Он не смотрел на нее, делая это. Он смотрел куда-то в пространство, но его палец знал свое дело.

И мое тело, предательское и постыдное, отозвалось на это зрелище. Внутри, в самых глубинах, где все еще тлели угли моего стыда после душа, вспыхнул огонек. Не просто гнев. Не просто возмущение. А что-то темное, щекочущее, порочное. Адская смесь ревности и возбуждения. Меня возмущала его наглость, его цинизм, эта публичная демонстрация его власти над женщинами, но мое нутро, какая-то древняя, животная часть меня, реагировала на эту демонстрацию силы. Я представила, что чувствует та девушка под его прикосновением — этот смесь страха, неловкости и запретного удовольствия. И моя собственная кожа, скрытая под тканью, вдруг загорелась, будто по ней провели раскаленным железом. Между ног дрогнуло, предательски и влажно. Я ненавидела себя в эту секунду больше, чем когда-либо.

И в этот самый момент, как по сигналу, он поднял взгляд.

Его серые глаза, холодные и пронзительные, нашли мои через весь стол. Он поймал мой взгляд, прикованный к нему. Он увидел все. Все. Румянец стыда и ярости на моих щеках. Расширенные зрачки, выдавшее мое возбуждение. Плотно сжатые, почти бескровные губы, в которых застыл крик.

Он не шевельнулся. Не изменил выражения лица. Но на его губах, в их уголках, расцвела медленная, безраздельно торжествующая улыбка. Она была едва заметной, предназначенной только для меня. Он держал мой взгляд секунду, другую — достаточно долго, чтобы передать без единого слова целое послание. Оно звучало громче любого крика: «Смотри. Внимательно смотри. Видишь? Это — внимание, ласка, тепло. Все, чего ты так жаждешь и так отчаянно отвергаешь. Это могло бы быть твоим, если бы ты перестала бороться и сдалась. И помни — рано или поздно, так или иначе, это всё равно будет твоим».

Это было слишком. Слишком унизительно. Слишком ясно.

Я дернулась, резко отводя взгляд, как будто меня ошпарили кипятком. Кровь с грохотом прилила к вискам, заглушая все звуки. Сердце колотилось с такой силой, что я боялась, его стук услышат все вокруг.

— Простите, — выдохнула я, обращаясь к сидящему рядом партнеру, чье лицо расплылось в бесформенном пятне. — Мне нужно… Мне необходимо принять срочный звонок.

Я встала. Стул с громким скрежетом отъехал назад. Я не смотрела ни на кого, особенно на него. Я чувствовала на себе его взгляд, тяжелый и насмешливый, провожающий меня. Мои ноги, ватные и непослушные, понесли меня прочь от стола, сквозь россыпь столиков, через весь ресторан.

Я шла, не видя ничего перед собой, сжимая судорожно сумку, единственную точку опоры в этом рушащемся мире. Я слышала за спиной сдержанный смех, возможно, показавшийся мне, возможно, реальный. Я чувствовала на себе любопытные взгляды. Но все это тонуло в оглушительном гуле собственного унижения.

Я вышла в холл, прошла мимо лифтов и, наконец, ворвалась в тишину дамской комнаты. Она была пуста. Мрамор, золото, приглушенный свет. Я прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза и позволила дрожи, которую сдерживала все это время, прорваться наружу.

Это была его безоговорочная победа. Мое бегство стало финальным аккордом его спектакля. Он выманил меня на арену, заставил наблюдать за пыткой, и в конце концов вынудил бежать, сломленной и униженной.

Но самое ужасное было не в этом. Самое ужасное было то, что даже сейчас, стоя здесь, сжимая дрожащие руки, я чувствовала внутри не только ярость и стыд. Я чувствовала то самое темное, порочное возбуждение, которое он во мне разжег. Он не просто заставил меня ревновать. Он заставил мое тело жаждать той же самой, унизительной ласки. Он показал мне мое самое темное «я», и это зрелище было страшнее любой его угрозы.