После пресс‑конференции всё пошло кувырком. Журналисты разлетелись, как вспугнутые птицы, унося с собой сенсацию: «Герой или злодей? Оскар Шахов объявляет о помолвке после спасения возлюбленной». Кадры, где он держит меня за руку, уже разлетались по сети — идеально выверенный кадр: любовь, риск, драма.
А я стояла в больничной палате, и каждая клеточка кричала: это неправда.
Мы оба в больничных халатах — нелепых, голубых, будто насмешка над тем, что происходит. Оскар — спокойный, с этой его полуулыбкой, от которой кровь стынет. Я — сжатая в комок, с ногтями, впившимися в ладони.
— Ты просто невозможен! — голос дрожал, но я не отступала. — Зачем ты устроил эту сцену с Аязом? Зачем весь этот спектакль перед журналистами? Ты же… ты же убийца! Шантажист!
Оскар неспешно снял халат, остался в
