На следующее утро, после осмотра и завтрака, который принесли на подносах с безличной аккуратностью больничных ритуалов, Оскар вторгся в моё пространство.
Всю неделю, пока мы восстанавливались, он либо спал, либо исчезал в деловой зоне больницы — пропадал там часами, окутанный аурой недоступности. Один бодигард оставался у дверей, как верный часовой: ни войти, ни выйти. В этом была своя тихая привилегия — я не готова к разговору ни с Егором, ни с Аязом.
Оскар замер в дверном проёме. Свет из коридора падал на его лицо резкими полосами, разделяя черты на свет и тень. Он смотрел на меня секунду — долго, слишком долго для случайного взгляда. В глазах что‑то мелькнуло: не ярость, не нежность — что‑то глубже, почти неуловимое. Потом пожал плечами, будто сбрасывая с себя невидимую ношу.
— Нас
