Я стояла между ними, и воздух будто сгущался, превращаясь в вязкую, почти осязаемую массу. Каждый вдох давался с трудом, словно приходилось пробиваться сквозь невидимую преграду.
Оскар усмехнулся — холодно, с тем высокомерным прищуром, от которого по спине всегда пробегал ледяной озноб. Его голос, тихий и тягучий, сочился ядом:
— Не могу показать. Потому что у меня… только рука. Чужая. Стыренная из морга. Для атмосферы.
Он не говорил — он играл, скотина такая. Каждое слово взвешено, каждое движение выверено. Взгляд не отрывается от Аяза, но я чувствовала, как он ловит и мою реакцию. Это не диалог с соперником — спектакль для меня.
Аяз не шевельнулся. Стоял как скала — суровый, непреклонный. Только мимолетное движение в глубине его глаз: не гнев, не ярость — страх. Настоящий, животный с
