Ветер не рванул не ласкал — он схватил меня за талию, как рука гиганта, и швырнул вперёд, в эту зияющую, молчаливую пасть пустоты. Бетонный край исчез из‑под ног мгновенно, без церемоний. Не было парения, не было замедленного падения. Был обрыв — пронзительный, окончательный, как удар гильотины.
Воздух превратился в стену, которая ударила в лицо, в грудь, в живот, выжимая из лёгких последний крик, так и не успевший родиться. Он свистел в ушах, заглушая всё: и отчаянный рёв Шахова, и собственный бешеный стук сердца. Мир перевернулся. Синее небо мелькнуло последним ослепительным всполохом, а затем его сменила стремительная мозаика — серые стены дома, чёрные линии пожарных лестниц, зелёные пятна деревьев во дворе. Всё это понеслось навстречу с неумолимой, ужасающей скоростью.
Но самое страш
