Мир сузился до боли. Острой, рвущей, живой боли в левой руке, которая пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу. Каждое движение носилок, каждый толчок отдавался в рёбрах тупым, глубоким ударом, заставляя ловить воздух короткими, прерывистыми глотками. Запах антисептика смешивался с запахом собственного пота, страха и пыли с того тента, что теперь казался не спасением, а ироничной ловушкой, лишь отсрочившей неизбежное.
Я лежала, уставившись в ослепительно‑синее небо, которое теперь казалось предательским в своей безмятежности. Звуки вокруг — команды, сирены, приглушённые голоса — доносились как сквозь вату. В голове крутилось одно: «Он спас меня».
Эта мысль билась на грани сознания, нелепая, невозможная. Шахов. Тот, кто прислал Аязу руку его матери. Тот, кто сломал мою жизнь. Тот, к
