Он снова двинулся вперёд, но не для удара. Он навалился на Шахова, схватил его за горло и за воротник пиджака и с рёвом, в котором смешались ярость и какое‑то дикое торжество, швырнул его на массивный дубовый стол.
Стекло хрустнуло, дерево треснуло. Шахов застонал, пытаясь оттолкнуться, но Аяз уже был сверху, коленом прижимая его грудь к осколкам.
— Правила? — Аяз наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Его шёпот был страшнее любого крика. — Я — правила. В этом доме. В её жизни. В твоём жалком существовании. Ты дышишь, потому что я ещё не решил, стоит…
Я выкрикнула — не просто «хватит», а словно разорвала собственное горло: звук вышел хриплым, надтреснутым, будто стекло, раздавленное тяжёлым сапогом. Но мой крик утонул — поглощённый хрипом, тяжким топотом сцепившихся тел
