Назови моё имя

Глава 19.

31 августа. 22:10. Бодрум.

Я тут же неловко отвела взгляд, уткнувшись в тарелку, словно внезапно обнаружила в салате нечто невероятно интересное. Мои пальцы бессознательно сжимали вилку так крепко, что костяшки побелели. За столом разгорелось бурное обсуждение тематических вечеринок в каком-то новом клубе Бодрума. Говорили о греческих ночах, пляжных дискотеках и вечеринках в стиле "Белый лебедь". Я ничего об этом не знала и потому просто слушала, чувствуя себя невидимой наблюдательницей в чужом мире. Но невидимость — иллюзия, когда на тебя смотрит он.

— Вика, кстати, откуда ты? — услышала я вопрос Коли и с облегчением перевела на него взгляд.

Хоть какое-то отвлечение. Я не смогла сдержать короткий, нервный смешок.

— Вот как обычные люди узнают о таких вещах. — Я намеренно посмотрела в сторону пустого стула Марка, давая понять, на что намекаю. — Спрашивают. Москва.

Коля понимающе хмыкнул:

— Ты не злишься на него? За то... ну, за то досье?

Я сделала вид, что размышляю, хотя ответ был готов сразу. Пусть это и было враньём, но всерьёз рассуждать об этом здесь и сейчас я не хотела.

— Я же здесь. — легко пожала плечами, делая вид, что это всё объясняет. — Значит, простила.

Он лишь ухмыльнулся и вернулся к еде, а я задумалась над собственными словами. Слова давались легко, а вот мысленно я застряла на этом "простила".

Простила? Или просто заставила себя закрыть на это глаза, потому что он был красив, внимателен, и его интерес льстил? Потому что так проще, чем снова бежать? Не думала, что, вновь столкнувшись с подобным — с этим леденящим ощущением, что твои границы не просто нарушены, а грубо растоптаны кем-то, кто решил, что имеет право, — я отреагирую так... пассивно. Словно парализованная.

В памяти, как удар током, всплыли обрывки прошлого. Тот голос в телефоне: "Я просто хочу быть ближе, почему ты не понимаешь?". И та история чуть не разрушила меня. А сейчас? Сижу за столом с друзьями человека, который поступил, по сути, так же. Только вместо телефонных звонков — взлом баз данных.

Макс своим ядовитым вопросом вскрыл нарыв, который я старалась не замечать. Он был прав — это была та же болезнь, просто в другой стадии. Человек, который не может принять "нет" за ответ. Который считает, что его желание важнее чужого права на неприкосновенность.

Я не видела в Марке повадок манипулятора, он не проявлял агрессии, не замечала за ним откровенной жестокости. Он был мил, галантен, щедр. Но это не делало произошедшее менее тревожным. Напротив. Потому что либо он был тем еще изощренным игроком, умеющим маскировать контроль под заботу, под "романтику". Либо... либо он и сам не видел в своих действиях ничего предосудительного.

И эта мысль — что для человека, который мне нравится, такое поведение является нормой, — заставила меня похолодеть изнутри сильнее любого страха.

Внезапно я осознала, что Макс, со своим откровенным цинизмом и опасной игрой, возможно, был честнее. Он не маскировал свои намерения. Он не притворялся порядочным парнем. Он был тем, кем был — открытым, дерзким и абсолютно непредсказуемым. И в этой пугающей откровенности была своя, извращенная безопасность.

— Вика, ты сегодня ещё будешь петь? — Голос Андрея выдернул меня из мрачных раздумий. Он смотрел на меня с искренним интересом, и в его взгляде не было того аналитического, разбирающего на части выражения, что было у Макса.

— Наверное, нет, — поспешно ответила я. — Я бы очень хотела послушать других. Уверена, здесь много талантов. — Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

— Макс, — Алекс обернулся к своему шурину, сидевшему в позе сфинкса напротив меня. — Может, ты сегодня споёшь с Катей дуэтом? У вас очень круто получается. Помнишь, в прошлый раз? Ваше «Shallow» сорвали все аплодисменты.

Макс медленно перевел взгляд с меня на Алекса. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое.

— Нет. — Ответ был резким, как удар хлыста. Все за столом на секунду затихли.

Затем, выдержав театральную паузу, он добавил, его голос стал низким и намеренно томным:

— Сегодня я спою один.

Катя, почувствовав возможность разрядить обстановку, воодушевилась:

— Вау, надо подобрать тебе идеальную песню! Что-то мощное, драйвовое! Или, может, романтичное? — Она подмигнула ему, но он не улыбнулся в ответ. Его взгляд снова прилип ко мне, тяжелый и полный скрытого смысла.

— Я уже выбрал. — Он ухмыльнулся, и это выражение лица было обращено прямо ко мне. От него меня бросило в жар, по спине побежали мурашки.

«Неужели никто не видит этого? — лихорадочно подумала я. — Неужели никто не замечает, как он ведет эту немую игру, как он бросает мне вызов прямо при всех?»

Я опустила глаза, чувствуя, как щеки пылают. Мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, только бы не быть центром этого невыносимого напряжения. К счастью, Катя снова пришла на выручку, решительно поднимаясь со своего места.

— Ну, раз все закончили с ужином, предлагаю приступить к игре! Я выйду первая, задам уровень! — Она лучезарно улыбнулась, разрывая сгустившуюся атмосферу.

— И надеюсь, никто не будет угадывать мою песню с первого раза! Общий смех и движение отвлекли внимание от нашего с Максом немого поединка. Но я-то знала — игра только начинается. И его обещание спеть solo висело в воздухе невысказанной угрозой. Угрозой, адресованной лично мне.

Ребята тут же засуетились, поднимаясь и перемещаясь поближе к сцене. Парни откуда-то принесли несколько деревянных лавочек, расставляя их полукругом. Мне, как новенькой, досталось место в первом ряду — почетное и одновременно невыносимое, потому что именно отсюда будет лучше всего видно всё, что происходит на сцене. И всё, что происходит со мной.

На сцене я заметила Макса и Катю. Они о чем-то спорили — Катя жестикулировала, что-то доказывая, а Макс стоял неподвижно, как скала, и качал головой. Судя по окончательному взмаху руки и раздраженному взгляду, Катя проиграла эту словесную битву. Она позвала парня из своей группы, того самого, что играл на клавишных, и что-то быстро объяснила ему. Тот тут же сел за синтезатор и начал что-то настраивать, перебирая клавиши.

Макс стоял спиной к залу, его плечи были напряжены. Воздух натянулся, как струна. Все расселись, Катя, бросив на брата последний обеспокоенный взгляд, ушла со сцены.

И зазвучали первые, узнаваемые с первых же нот аккорды. «Call Out My Name» The Weeknd. Сердце упало куда-то в пятки. Это была не просто песня — это был ультиматум, облеченный в музыку.

We found each other

Я нашел тебя, ты нашла меня

I helped you out of a broken place

Я помог тебе выбраться из твоих руин

Его голос, низкий, с легкой хрипотцой, заполнил собой все пространство. Он еще не обернулся, но каждое слово било точно в цель. Он пел о спасении, о помощи... и об ошибке.

You gave me comfort

Ты дарила мне утешение

But falling for you was my mistake

Но влюбиться в тебя было моей ошибкой

И тут он медленно обернулся. Его взгляд, темный и интенсивный, нашел меня в первом ряду и пригвоздил к месту. Он сделал несколько шагов к краю сцены, не отрывая от меня глаз, и его голос зазвучал громче, настойчивее, полнее боли и упрека.

I put you on top, I put you on top

Я вознес тебя, я вознес тебя так высоко

I claimed you so proud and openly

Я с гордостью заявлял, что ты моя

«Ты понимаешь, о чем это?» — словно спрашивал его взгляд. Он пел о том, как вознес кого-то на пьедестал, как гордился этим. И в его глазах читалось: «А ты? Ты готова занять это место? Или ты, как и та, о ком я пою, просто используешь меня как временную остановку?»

And when times were rough, when times were rough

И когда наступали трудные времена, когда было тяжело

I made sure I held you close to me

Я держал тебя крепко, рядом с собой

Он пел о верности в трудные времена, и мне вдруг с невероятной силой захотелось знать — о ком? О какой женщине, сломавшей ему сердце? Или... это было послание мне, причудливым образом спроецированное на нашу странную, зарождающуюся связь? Щеки горели, я чувствовала, как краснею под пристальными взглядами окружающих, которые начинали понимать, что происходит нечто большее, чем просто исполнение песни.

Затем наступила та самая, пронзительная часть. Он закрыл глаза, и его голос сорвался в крик, полный отчаяния и страсти.

So call out my name (call out my name)

Так позови же мое имя (позови мое имя)

Call out my name when I kiss you so gently

Произнеси его, когда я буду нежно целовать тебя

I want you to stay (want you to stay)

Я хочу, чтобы ты осталась (осталась)

I want you to stay, even though you don't want me

Я хочу, чтобы ты осталась, даже если я тебе не нужен

Каждое слово было обращено ко мне. Это было не пение, это была исповедь, обвинение и мольба одновременно. Он просил, он требовал — признания, выбора, хотя бы просто своего имени, произнесенного вслух. В голове стучало: «Он знает. Он знает, что я не позвала его тогда, в холле отеля, и теперь он требует этого здесь, при всех, в такой унизительной и прекрасной форме».

Потом он спрыгнул со сцены. Легко, как кошка. И подошел. Не к кому-то, а ко мне. Толпа замерла. Он медленно опустился на корточки прямо передо мной, оказавшись ниже, его лицо было на уровне моего. Так близко, что я чувствовала его дыхание, видела каждую ресницу, каждую искру в его темных, горящих глазах.

Won't you call out my name?

Ты не позовёшь меня?

(Say call out my name, baby)

(Позови меня, малышка)

Girl, call out my name, and I'll be on my way

Милая, произнеси моё имя, и я уже буду в пути.

Girl, I'll be on my…

Милая, я буду в...

On my way.

Я уже в пути.

Call out my name...

Произнеси моё имя...

Он пел эти строки тихо, почти шёпотом, только для меня. Его взгляд умолял и приказывал одновременно. «Назови мое имя, Вика. Дай мне знак. Или отпусти». Мир сузился до размера этого взгляда, до биения собственного сердца, которое готово было вырваться из груди. Я не могла пошевелиться, не могла дышать. Это было самое интимное и самое публичное унижение одновременно.

Музыка стихла. Последняя нота растаяла в воздухе. Наступила гробовая, оглушительная тишина. В ней было слышно только тяжелое, срывающееся дыхание Макса и бешеный стук моего сердца, которое, казалось, выпрыгнет и упадет к его ногам.

И вдруг — резкие, громкие, неуместные аплодисменты, разорвавшие эту хрупкую паузу.

— Вау, это было горячо! — прозвучал сладкий, притворно-восторженный голос.

Я обернулась и увидела ее. Ту самую блондинку, что утащила Марка. Она хлопала в ладоши с преувеличенным энтузиазмом. А позади нее, в нескольких шагах, стоял сам Марк. Он не аплодировал. Его руки были скрещены на груди, а лицо было темным и абсолютно непроницаемым. Его взгляд, тяжелый и холодный, был прикован к нам с Максом — к нему, все еще сидящему передо мной на корточках, и ко мне, застывшей в немом ступоре.

И в этой тишине, после песни, после этого взгляда, повис самый главный, невысказанный вопрос: что я выберу? И чье имя в итоге позову?