Йоланди

18

— Утром он захочет есть. Чем его кормить? — спросил Марс, рассматривая спящего в коконе из шерстяного платка розовощекого кудрявого мальчишку.

Вместе с Йоланди они только что забрали его из кухни, где за ним присматривала посудомойка, и отнесли к себе. Пока малыш спал, но они оба знали, что это ненадолго. Мечты Марса о нормальном сне — и не только — рухнули вместе с пока фантомным детским ревом в голове.

— Ему восемь месяцев, — произнес Йоланди задумчиво. — Что ты знаешь о детях восьми месяцев? У тебя же была сестра, ты сказал.

— Я ее помню уже в том возрасте, когда она могла есть без помощи взрослых и сама собирала игрушки, — ответил Марс. — О восьмимесячных детях я знаю только то, что их нужно кормить и менять пам… пеленки, — последнее слово он произнес так, точно поднимался на эшафот — осознание того, что памперсов тут не имелось, пришло к нему только сейчас.

— Я помню, что дети в этом возрасте умеют ползать, сидеть, пытаются ходить, понимают некоторые слова. И их уже можно кормить не только молоком, но и кашей. Вроде. — Ло замолчал, потому что длиннющие пушистые ресницы, лежащие на пухлых щеках, дрогнули, и продолжил уже шепотом: — Сейчас спущусь на кухню, пока все не разошлись, и попрошу сварить молочной каши к завтраку. И еще тряпок. Пеленки меняешь ты, у меня обостренный нюх.

Марс и рта открыть не успел, как тот вышел, оставив его наедине с сопящим кульком. Кулек, как ему удалось узнать, звали Рионом, и что он был плодом романа герцога Адонского, ныне Его Величества, Короля Гредагона, судя по возрасту, до того, как тот познакомился со своей несостоявшейся невестой и не упал с лошади, растеряв память. Марс слышал об этом романе, тогда о нем говорили все, кому не лень, обсуждая связь герцога с собственной служанкой, но та потом куда-то пропала, а герцог ударился в кутежи.

Йоланди вернулся с перекинутыми через руку застиранными до желтизны тряпками, некогда бывшими, вероятно, простыней, — на них Марс посмотрел с нескрываемой тоской — и бутылкой, на горлышко которой была натянута соска.

— Хозяйка одолжила, они из нее козлят кормят, — сообщил Йоланди, оставляя все это на тумбе и поворачиваясь к Марсу с выражением не менее растерянным. — Молоко. Вскипело. Как раз остынет к утру, заверну только во что-нибудь…

Кулек лежал на одной части кровати, потому он, стараясь не шуметь, забрался на другую, к Марсу. Тот, опираясь спиной на подушки, похлопал по коленям, и Йоланди с готовностью лег на них головой — тоже устал.

— Там гробовщик пришел, мерки снять, — сказал он. — Утром похоронят, я им денег дал, что нам Басилевс отсыпал. Еще на экипаж осталось, не можем же мы на лошадях… с ребенком.

В свертке завозились, и Йоланди замолчал, потом вздохнул, повернул голову и спросил:

— И кто я тебе теперь?

Марс ответ подбирал долго: о любви говорить было рано и опрометчиво, можно было испугать Ло легкомысленностью, хотя он был уверен, что это и есть любовь — если это не любовь, то что тогда любовь?

— Ты — мой человек, — произнес он. — Мне тебя предопределили. А кто тебе я?

Йоланди тоже задумался и ответил:

— Тогда ты тоже мой человек.

Марс нежности не слишком жаловал, считая их непременным атрибутом людей сентиментальных, к которым себя не относил, но когда Ло обхватил его ладонь и переплел горячие пальцы со своими холодными, его снова затопило то чувство, впервые испытанное в чулане звероловов. Он наклонился, поцеловал ту самую знаменательную родинку на щеке и произнес негромко:

— Спи. Надеюсь, нам удастся это сделать.

Проснулся он, по ощущениям, через пару часов от звука, который резанул по нервам трелью будильника, от коего он уже отвык. Вздрогнув, он открыл глаза, замечая севшего рывком Йоланди, растрепанного и заспанного, но готового убивать.

— Он намочил пеленку, — сказал Йоланди. — Делай свое черное дело.

— Вроде не пахнет, — попытался увильнуть Марс, но Йоланди усмехнулся почти кровожадно:

— Пахнет.

Пришлось нести кулек на стол, зажигать свечу и развязывать его под оглушительный рев, вызывающий чувство абсолютной беспомощности.

— Что ты кричишь, — ворчал Марс, добираясь до нижнего слоя ткани, который действительно промок. — Сейчас мы тебе все поменяем, завернем, вытрем… Подержи-ка!

Он передал мальчишку Йоланди, который все время, пока Марс возится с тряпками, держал его под мышки на вытянутых руках. Самое удивительное, что тот, произнеся «Агх-эы», замолк и смотрел на Ло большими темными глазищами.

— Надо же, не плачет, — заметил Марс, забирая ребенка и укладывая его на чистое.

— Ты его не протер, — заглянул через плечо Ло. — У него там чесаться будет, и он будет реветь.

— Это почему еще?

— Потому что мокрая задница не нравится никому. Протри его.

Марс аккуратно, боясь касаться особо нежных мест, выполнил необходимые действия и завернул нижнюю, голую часть мальчишки в импровизированную пеленку и платок. Йоланди, оказавшись рядом, ловко сунул в открытый рот соску, и тот немедленно зачмокал.

— Он уже слишком большой для пеленок, нужны штаны. И рубашки. Ничего, папка в шелка оденет, будешь на бархатных подушках спать теперь, — произнес он, придерживая бутылку. — Повезло тебе.

Мальчишка кряхтел, цеплялся за его пальцы своими миниатюрными и смотрел огромными глазищами попеременно то на него, то на Марса.

— Думаешь, Король обрадуется? — спросил Йоланди.

— Я слышал, он хороший человек, — ответил Марс, обнимая его со спины и укладывая подбородок на плечо. — Я бы обрадовался.

Дождавшись, когда источник громких звуков перестанет чмокать и уснет, Марс осторожно переложил его в кресло, подоткнул подушками, чтоб не вывалился, и заполз к упавшему поперек кровати Йоланди.

— Пока он бодрствовал, я устал на пару лет вперед, — сказал тот. — Дети — цветы жизни.

Согласно замычав, Марс зевнул и закинул руку на его спину. Спустя пару минут он негромко похрапывал, но Ло ничего не сказал, поскольку отключился еще раньше.

— Повторим еще раз. Когда Его Величество ступает на площадь, начинают дуть в трубы — это знак того, что пора начинать. Я достаю порошок, Ханна достает младенца, Брин — кости из ящика. Для этого тебе следует отъехать за город. Действуем все одновременно, со звуком чертовых жестяных дудок. Все всё поняли?

Шут оглядел стоящих рядом. Ханна с Брином кивнули, а Лойд спросил:

— А мне что делать?

— То же, что всегда — быть красивым. Этого достаточно, — ответил шут, тряхнув головой — зазвенели бубенцы на хвостах шапки. Сегодня он был в своей «рабочей» ипостаси, в латанной-перелатанной одежде, разноцветных гетрах и остроносых башмаках. При каждом его движении что-то звякало, и у Брина начинал уже подергиваться уголок рта.

К полудню намечалось большое событие — в честь ежегодного праздника Равноденствия, после которого обычно приходили холода, на площади перед дворцом устраивалась ярмарка, которую посещал сам Король и лично покупал у первого попавшегося торговца хлеб, считалось, что это должно принести процветание на весь следующий год. Именно этот день тайная группа заговорщиков имени чудесного младенца и выбрала днем его появления. Брин, как и договаривались, выехал далеко за город, до сливного канала, где уселся с мешком наготове, ожидая трубного рева, Ханна, прогуливающаяся в толпе со спящим ребенком на руках, который провел у нее в домике не один день, ждала того же. Мурена заблаговременно выдал ей противоядие от заклинания временной слепоты, которым она натерла веки — иначе как она подложит ребенка к ногам Его Величества?

Больше всех, как и ожидалось, волновался Леон, и Мурена в который раз пожалел, что посвятил этого мнительного зануду в планы.

— Если заклинание не сработает, что тогда? — спросил тот шепотом, шагая к выходу.

Глянув на пажей, придерживающих край горностаевой мантии, Мурена произнес не менее тихо:

— Ты когда-то сомневался в моих силах?

— Нет, но…

— Раз нет — закрой свой чудесный умелый ротик и придерживайся плана. Ты меня с ума сведешь!

Его и самого потряхивало, но он и так всегда был дерганным, потому Леон ничего не заметил. Стража, двигающаяся по обе стороны от них, стучала по мостовой копьями, разгоняя толпу, Леон вздыхал и придерживал съезжающую набок корону, а Мурена перебирал в голове россыпь рифм, готовый выдать удивленный опус в честь явления чуда. Когда нога Его Величества ступила на стертый камень площади, сперва по той прокатился гул горна, возвещая о появлении титулованной особы, следом проснулись трубы, а секундой позже к возгласам толпы добавились крики — небо надвое расчертила сверкающая белая полоса, точно с небосвода упало нечто циклопических размеров. Мурена, отыскав глазами Ханну в темном плаще, шагнул назад и вытряхнул из кармана заговоренную пыль, произнося под нос слова заклинания.

— Что же это творится, братцы! — козлиным тенором заголосил мужик из толпы. — Я ослеп! Я солнца не вижу!

Его поддержали визгом и испуганными криками, в которые вплелся плач младенца. Посмотрев на повозку прямо перед Леоном, на краю которой лежал завернутый в одеяло младенец, Мурена облегченно вздохнул. Затем снова напрягся, поскольку заметил, что совсем рядом в унисон первому ребенку ревет еще один. Медленно повернувшись, он увидел стоящего в шаге от себя блондина, смотрящего на него с таким выражением, будто шут занял у него кошель золотых и отдавать не собирается.

— Это ваше, — сказал блондин, вручая ему еще один сверток.

— Мое? — опешил Мурена.

Блондин перевел взгляд на стоящего позади, в окружении стражников, Леона.

— По-моему, один в один. Только он опять мокрый.

Шут, открыв уголок одеяла, уставился на сморщенное личико, на котором вдруг открылись огромные темные глазищи.

— Ку-ку! — сказал шут, скалясь, и маленькая ладошка шлепнула его по щеке.

Богиня опять всех обхитрила.

Так уж вышло, что к моменту, когда они добрались до места, у них обоих раскалывалась голова от детского плача — Рион спать не хотел, соску не хотел, на каждой кочке, если и засыпал незадолго, то вновь открывал глаза вместе со ртом, баюкать детей никто из них не умел, потому с появлением впереди города оба едва не застонали от облегчения. Правда, до площади пришлось идти пешком, улицы оказались забиты народом.

— День Равноденствия же, неудивительно, — произнес Марс, прислушиваясь. — О, кажется, Король вышел к народу, трубы и… Что это еще такое?

Он заморгал, сощурился на слепящий свет, полосой разделивший небо, а затем оступился и схватился за руку Йоланди. Вокруг стало слишком шумно, и он обнаружил, что в глазах стремительно темнеет.

— Со мной что-то не так! — воскликнул он. — Я…

— Не ты один, — сказал рядом Йоланди, отвел его к порогу ближайшего дома и помог сесть, забирая вопящего ребенка. — Видимо, кто-то из некромагов балуется, на мой род их волхвство не действует. Жди меня здесь, я сам отнесу это маленькое чудовище отцу и вернусь.

Поудобнее перехватив сверток, Йоланди, лавируя в орущей гуще народа, добрался до площади и увидел, как охрана, отгораживая Его Величество собой ото всех собравшихся, пока не видит ни его, ни кого-либо, потому свободно проник к нему, обнаруживая тут же шута, который смотрел на это все видящими глазами — наверное, он и был источником происходящего. Когда Йоланди заговорил, один из зрачков его прозрачно-зеленых, в голубой отлив, глаз, начал расползаться, поглощая радужку, и повеяло чем-то темным, холодным, опасным. Повеяло смертью, как от многих практикующих некромагов.

Когда толпа прозрела и увидела чудесное явление сразу двух младенцев, началось форменное безобразие: крики, визги, стенания и молитвы в честь богини и ее провидения. Его Величество в тот же миг созвал совет, решение которого они вместе с шутом и виконтом ожидали в большом зале, пока за воротами дворца ждала взволнованная толпа. Обоих детей унесли слуги.

— Король же рыжий, — заметил Марс, глядя на шута, расхаживающего из одного конца зала в противоположный. — Вас это не смущает?

— Это не родной цвет, магические растирки, — сказал тот. — Природный у него такой же.

— Он же не откажется от мальчика?

— Пока не знаю. Как решат на совете.

Йоланди посмотрел на Марса с тревогой — между бровей того ложилась складка.

— Хорош Король, — произнес Марс, и Мурена остановился посреди зала. — Как плодить детей, так горазд, а как воспитывать — это мы еще решим. И ничего, что ребенок сиротой может остаться.

Йоланди успел встать между ним и шутом, когда тот вдруг очутился рядом.

— Не смей осуждать его и говорить того, о чем не знаешь! — произнес Мурена. — Он не плохой человек. В прошлом каждый из нас святым не был. Пиздюка в любом случае пристроят, не беспокойся.

— Пиздюка? — повторил Марс и нервно усмехнулся.

— Его Величество так иногда называет детей. Это такое ласковое обращение, да будет тебе отныне известно.

Когда Марс, закрыв лицо ладонями начал смеяться, шут повернулся к Йоланди и покрутил пальцем виска.

— Похоже, мне есть о чем побеседовать с Вашим Величеством, — отсмеявшись, сказал виконт, и напряжение, царившее в помещении, пошло на убыль.

Совещание за массивными дверями длилось не меньше часа, и Лойд вышел оттуда изрядно помятый. Поприветствовал в ответ Марса с Йоланди, опустился на софу и вытер вспотевший лоб кружевным манжетом.

— Решили оставить обоих, — сказал он. — По предсказанию величайший маг появится чудесным образом в семье короля, и это будет обязательно младенец мужского пола. Все три знамения имели место — трубы, солнце, расколовшееся небо, и так как детей в этот момент появилось двое, но только один из них младенец — девочка, и только один из них мужского пола, но не младенец, то совет решил, что это знак от богини и пути ее неисповедимы, потому мною будут торжественно приняты в семью сразу оба ребенка. Спасибо Вам, виконт, что довели это дело до конца.

Марс, протягивая руку и принимая королевское рукопожатие, улыбнулся:

— Что вы, совсем не трудно это. Не труднее, чем езда с ручной коробкой передач.

Его Величество, продолжая трясти его руку, приоткрыл от изумления рот:

— Что?

— У Вас что, не было автомобиля?

— Был. Фольксваген…

Йоланди, подойдя к Мурене, спросил негромко:

— Ты понимаешь, о чем они говорят?

— У нашего Его Величества был Фосхфаген. Видимо, какое-то домашнее животное, и оно жило в коробке, — Мурена почесал нос длинным ногтем. — И, похоже, виконт тоже падал головой.

Марс, передав Брину письмо о том, что вернулся, добравшись до дома, собирался поужинать и мирно, чинно побеседовать с Йоланди о дальнейших планах и показать дом. Но был атакован эрекцией еще во время принятия ванны, еще больше распалил себя фантазиями и, плюнув на бритье, поспешно завернулся в халат, даже не потрудившись вытереться полотенцем. Йоланди он нашел в комнате для гостей, куда его проводил чуть раньше, тоже выходящим из ванны.

— У тебя там такие штуки забавные, вода сама льется и сразу горячая, — сообщил ему тот, и замолчал, поскольку Марс сдернул с него полотенце движением фокусника.

— В следующий раз я приду к тебе потереть спинку.

— Я дотягиваюсь.

— Не везде, — Марс, развернув его, перехватил его руки. — Обопрись, так удобнее.

В этот раз сгодился и крем. Йоланди, упершись ладонями в косяк, стукнулся об него и лбом, выругался, но замер, когда рука Марса скользнула по промежности, а следом между ягодиц. Расставил ноги, прижался виском к запястью и глянул на него сквозь завесу волос:

— Только не смей называть меня…

— Все хорошо, зай, — хмыкнул Марс, проталкивая пальцы глубже.

Между лопаток у Йоланди тоже были родинки и золотистые веснушки, на них он и смотрел, пока не уложил руку на низ втянутого живота и не прижался к спине грудью. Так близко, что почти кончил.

К моменту, когда у Ло начали подрагивать ноги, впору было снова мыться — взмокли оба.

Приехавший вечером Брин посмотрел сначала на Марса, потом на Йоланди и заорал так, что звякнули бокалы на столе:

— Вы что, трахаетесь?

Йоланди с отстраненным видом отвернулся к окну, потому отвечать пришлось Марсу:

— Да, мы состоим в отношениях.

— Охренеть просто! Сдохнуть на месте! — продолжил Брин, падая на стул, и Граф, услышав знакомое слово, спрыгнул на скатерть и завалился на спину прямо на чистое блюдо. — Вот так, отпускай друга в путешествие, а потом узнавай, что он сменил предпочтения! Вот недаром я к тебе спиной боялся поворачиваться! У тебя засос на шее видно с улицы, бесстыжий мужеложец!

— Так уж с улицы, — фыркнул Марс, придвигая ему бокал с вином.

После ужина Ло отправился проведать циркачей, попрощался с Марсом, — Брин скривился при виде их прощания в губы — а Марс произнес:

— Мне понадобится твоя помощь.

— Что угодно ради тебя! — заверил его Брин. — Только на озеро я с тобой больше не поеду.

В том, что рано или поздно Йоланди найдется, Файнис не сомневался, потому обрадованно вскочил с кресла, когда ему сообщили, что виконт вернулся в город. И не один. Потирая руки от предвкушения своего торжества над наглостью и вседозволенностью виконта, которого после случившегося обязательно повесят, — он обязательно добьется этого — Файнис накинул плащ на плечи, крикнул служанке, чтоб сказала кучеру готовить экипаж, и подцепил тростью шляпу со стола. Дверь за спиной скрипнула, и он обернулся, думая, что вернулась прислуга. Однако у входа, преграждая, стояла мать — в том, в чем ее хоронили. Файнис, попятившись, сел на край стола.

— Мама? Это Вы?

— Это ты поднял меня из могилы, сынок, — проскрипела та, делая шаг в его сторону. — Нет мне покоя через грехи твои, блуд и помыслы нечестивые! Ад тебя ждет, котел раскаленной лавы, если не откажешься от мыслей своих греховных, приходить к тебе стану каждую ночь!

— Мама, я же ничего плохого… — трясущимися от ужаса губами пролепетал Файнис, и тело нежданной гостьи, раздувшись вдруг до потолка, забулькало:

— Обманывать меня вздумал? Давно ли тебя отец порол ремнем, негодник?

На крики его сбежалась вся прислуга, а пришедший лекарь накапал успокоительных капель и посоветовал полный покой, а еще лучше — грязевые ванны и пиявок. Потому, когда на встречу к нему пришли незапланированные в ежедневнике лица, — Марс и Брин — тем сообщили, что Файнис никого не принимает.

— Скажите, что это виконт Минкейский, — проговорил Марс, и дворецкий, вынув из внутреннего кармана письмо, отдал его и закрыл дверь перед их носом. Марс, содрав сургуч, разулыбался:

— Дружище, ты гений!

— Что там? — Брин заглянул в бумагу, испещренную прыгающими строками. — Дарственная? Теперь ты счастливый обладатель одного хмурого метателя кинжалов?

— Не такой уж он и хмурый, — отозвался Марс. — А про кинжалы ты кстати сказал. Зайдём по пути к мастеру, закажу ему новые. С теми пришлось расстаться.

Сложив бумагу вчетверо, он спрятал ее в свой карман, туда, где лежала изготовленная Брином тряпичная куколка, в голове которой торчала булавка.

Циркачи, заметив Йоланди, слезающего с лошади, заулюлюкали, Нико схватился за губную гармошку, а Ханна выскочила из домика в одной сорочке.

— Ло, это ты! Это правда ты! — завопила она, прыгнув на него с разбега и повиснув на шее. — Ты живой!

— С утра точно был, — ответил тот, крепко стискивая ее в объятиях. — Спасибо тебе. За все.

— Я замуж выхожу! — Ханна отстранилась и вздохнула. — Так что нам придется расстаться, я переезжаю к Брину, а Донро говорил, что балаган уедет, как ты вернешься. Тебя и ждали.

— Я тоже остаюсь, — улыбнулся он, и Ханна закрыла рот ладошкой:

— Так вы с виконтом… того?

Йоланди закатил глаза и порадовался, что от допроса с пристрастием его спас подошедший Донро.

— Ух ты ж, кто тут у нас!

Узнав о том, что Йоланди остается в городе, все огорчились, но пожелали ему обрести свое счастье — у них, у каждого, уже было свое, кочевое. Донро пообещал приезжать каждые полгода, как-никак сразу двоих оставляет — Йоланди и Ханну.

— Без вас, конечно, будет не то, — произнес он, пыхтя трубкой. — Придется крутиться. А кошки по тебе тосковали, Толстушка даже растолстела еще больше.

— Куда больше? — удивился Йоланди, но, войдя в шатер с клеткой, обомлел. — Да ее раздуло как коня!

— Говорю ж, — подкрутил усы Донро. — Хотя вроде кормлю так же.

Проникнув в клетку, Йоланди пережил лавину кошачьего восторга, вытер обслюнявленное лицо и ощупал бока лигрицы, попутно отмечая, что она, надергав пуха с живота, сложила его в углу клетки.

— Она брюхатая, а не толстая, — сказал он, и Донро поперхнулся дымом:

— Да ну? Вот так дела… Не врали, значит, про непорочное зачатие… Куда же мне их теперь всех?

Йоланди верно рассудил, что Донро столько зверья не прокормит и вообще может раздать х**н пойми кому. А вот того же королевского шута можно было попросить пристроить приплод весьма удачным образом… Поэтому, посидев со всеми у костра, простившись и пожелав доброго пути, одолжил у Донро старый, разваливающийся на ходу экипаж и лошадей, надел на Толстушку ошейник и втащил ее внутрь.

— Сиди тут, пока я не разрешу выйти, — сказал он, запирая дверь.

Конечно, своим появлением у особняка виконта он произвел фурор. Сам Марс, стоя на пороге с чашкой чая, смотрел, как по мощеной камнем дорожке ступают мягкие лапы его новой проблемы.

— Ты как-то упомянул, что хотел завести кошку, — произнес Йоланди, втаскивая совсем обленившуюся Толстушку по ступеням.

— Я? — спросил Марс осипшим голосом. — Что-то не припомню. Ла-а-адно, это мы еще решим, я тебе вот что хотел отдать.

Свободной рукой Йоланди взял бумагу и пробежал глазами по строкам.

— Я теперь твоя собственность? — спросил он.

— Официально. Но ты абсолютно свободен.

— О нет, — Йоланди сложил бумагу и вернул ее Марсу. — Я совсем не против быть твоей собственностью.

Ровно через семь дней на территории Гредагона было запрещено р*****о.

А еще через семь женился Брин.

Отец Брундо, войдя в венчальный зал, кашлянул — конечно, ему говорили, что эта церемония будет странной, недаром Мурена приволок ему заранее живого гуся, отрез тончайшего шелка и горсть золотых в придачу.

— Кто из вас невеста? — рявкнул он, шагая к алтарю. — И почему животина в храме?

— Это свидетель, — проговорил Брин, косясь на сверкающего штанами Графа. — Ему можно. Я жених, если что. У нас просто уговор…

— Ладно, — отец Брундо стряхнул пыль с молитвенника, еще раз оглядел гостей и острые плечи «жениха» в платье. — Ладно.

Сидящий на заднем ряду Вилли утер слезу восхищения — безусловно, это была одна из лучших его работ. Потому что каждую бисеринку на штанах Графа он подбирал в порядке цветов радуги.