Гербарий из мужчин

Глава 5. ОЛЕГ и ВАСЯ

Прошло полгода с того момента, как уехал Роман Витальевич. От него не было никаких известий. Временами только слышала от хозяйки, как она с подружками обсуждала то, как мало присылает ей её бывший денег. Что едва-едва хватает на поход в салон красоты раз в неделю и тому подобное.

Сам Роман Витальевич в плане меня больше никак не проявлялся. И я успела даже позабыть его образ. Да и в общем позабыла о нём. Просто уже не было времени думать о нём, так как всё своё свободное время от уборки проводила с детьми. Я с ними играла, гуляла, порою вместо гувернантки ходила в развлекательные центры. Девочки, особенно старшие со мной много болтали и спрашивали советы. Мать, их мать! Убила бы её за отношение к детям. Она ими сама вообще не занималась.

— Лада! — услышала я крик из гостиной, когда сидела на кухне. Я не спеша, прошла к хозяйке.

— Слушаю, вас, — произнесла я, подойдя к ней.

— У меня сегодня будут гости. Наведи, пожалуйста порядок в гостиной, коридорах, гостевых комнатах и в моей спальне. Вечером будете помогать повару с едой. Будете приносить закуски и собирать грязную посуду.

— Хорошо, хозяйка.

К физическому труду в этом доме я привыкла по самое не хочу. Моё тело накачалось мышечной массой без посещения тренажёрного зала. И работать стало намного проще и легче. Но я не могла предположить, что сюрпризы от хозяйки ещё не закончились.

***

ОЛЕГ и ВАСЯ

Очередная ошибка в плане того, что не надо терять мужчин из поля зрения в любой ситуации и полная мразота в обществе. Хочешь женщину сними на такой случай, но насиловать зачем?

С наступлением темноты, в доме начали собираться многочисленные гости. В основном пары с детьми, но было пару мужчин, которые были без женщин. Выглядели они весьма своеобразно — длинные волосы, собранные в хвосты, кожаные одеяния.

Это абсолютно не мой тип — и даже не потому, что я «высоких стандартов». Просто такие мужчины вызывали во мне почти физическое отвращение: слишком яркие, слишком уверенные, слишком… лишние. Я никогда не могла объяснить это логически — только чувствовала, как взгляд скользит мимо, будто их и нет. Возможно, в этом был протест, возможно — защита. Но истинное влечение для меня всегда жило в простоте: короткая стрижка, чистое лицо или лёгкая, ухоженная щетина, телосложение без показной мускулатуры — обыкновенное, почти незаметное. Именно в такой непритязательности скрывалась для меня настоящая притягательность. Всё остальное — шум.

Вот так-то. Та неординарная парочка разбрелась по разным углам гостиной, и я, как только выпустила их из виду, тут же вычеркнула из памяти — будто их и не было.

Остальные взрослые гости шумно веселились: перекусывали, гремели бокалами, смеялись слишком громко. Дети, утомлённые, сидели на ковре в центре комнаты, возясь с игрушками. Ближе к полуночи семьи с детьми стали расходиться. Оставшиеся растеклись по дому — кто на террасу курить, кто в библиотеку играть в карты, кто и вовсе завалился спать прямо в гостиной.

Мы с Татьяной взялись за уборку: гостиная и кухня были в плачевном состоянии. Я как раз несла поднос с грязной посудой мимо дивана — и вдруг почувствовала резкий шлёпок по попе. Тот самый длинноволосый тип, развалившийся на диване, заржал во всё горло, будто только что совершил подвиг.

Я замерла. Внутри всё закипело — руки дрожали, а в голове мелькнул чёткий, почти физический образ: как я опрокидываю этот поднос ему прямо на башку. Но сдержалась. Не из вежливости — из расчёта. Посуда была дорогая, фарфоровая, и хозяйка не задумываясь вычитала убытки из наших зарплат. И неважно, кто её разбил — гость, ребёнок или случайность: виноваты всегда были мы. Прислуга.

Если бы в руках не было этого проклятого подноса, я бы дала ему по морде так, что «не хочу» показалось бы мечтой.

Ещё одно посягательство от этого хвостатого козла — и я сама ему оторву руки. А может, и кое-что пониже. Сегодня я снова вымотана до предела, и злость, накопленная за весь вечер, уже бурлит где-то у горла.

Проглотив пару оставшихся закусок на кухне — больше чтобы отвлечься, чем от голода, — я вернулась в гостиную за посудой. Тот урод всё ещё сидел на своём диване, попивая виски и глядя в никуда с самодовольной ухмылкой, будто только что совершил нечто достойное аплодисментов.

Я обходила его широко, держась ближе к стене — чтобы ни на шаг не подпустить, чтобы у этих его лап не было шанса снова коснуться меня. Каждое движение давалось с усилием, будто я несла не поднос, а груз собственного бессилия.

Когда посуда была вымыта, кухня прибрана, а последняя крошка убрана, я с облегчением вышла в коридор и направилась к своей комнате. Хотелось только одного — запереть дверь, упасть на кровать и забыть этот кошмар.

Но не судьба.

Едва я сделала пару шагов, как почувствовала чьё-то тяжёлое дыхание за спиной. Обернулась — и замерла. Сзади вырос один: волосатый, с перегаром и блестящими глазами. А впереди, перегородив проход, уже стоял второй.

— Вась, держи её сзади, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения.

Тот, что сзади, резко схватил меня за талию и начал вталкивать в гостевую, вслед за своим дружком. Я вырывалась — ноги упирались в пол, спина напряглась, локти били назад — но он даже не сбавил хода. Кричать я не осмелилась. В соседней комнате спали дети хозяйские. Тишина была хрупкой, как стекло, и я не могла её разбить… хотя именно крик был теперь моим последним шансом. С одним я бы, может, и справилась — ведь не зря же в юности занималась борьбой. Но двое — волосатых, пьяных, с мускулами, пропахшими потом и дорогим одеколоном, — это уже не бой, а осада, то есть засада для меня.

Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.

И тут меня накрыла паника — настоящая, ледяная, несвойственная мне. Я всегда держала себя в руках, но теперь сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, а в ушах стоял глухой звон.

Они начали рвать на мне платье — не расстёгивать, не снимать, а именно рвать, как будто я была не человеком, а тряпкой, мешающей добраться до цели. В панике я успела ударить одного в глаз, второго — под рёбра, а потом, когда один из них навалился сверху, резко вогнала колено в то самое место, где больнее всего. Он завыл, согнулся пополам — но это лишь на миг задержало их.

В следующее мгновение я уже лежала на кровати, прижатая чужим телом, с разорванным в клочья платьем горничной и ледяным ужасом в горле. Всё тело было на виду — уязвимое, обнажённое, беззащитное.

Тогда я закричала. Из последних сил. Громко, отчаянно — как кричат, когда уже нечего терять.

Но тут же чей-то голос отрезал звук, как ножом:

— Олег, закрой ей рот. Пусть не верещит, как ненормальная.

С меня сорвали трусики — и тут же засунули их мне в рот. Один из них уже навалился между моих ног, когда вдруг — грохот. Дверь вылетела с петель, будто её снесло взрывной волной.

Через мгновение тяжесть надавила на грудь — и исчезла. Тот, кто пытался отнять у меня последнее, что у меня ещё оставалось, слетел с кровати. Второй отпустил мои руки, и вместе с этим исчезло и моё сопротивление — будто вырвали не только боль, но и волю.

Завязалась драка. Три тела — три голоса, удары, ругань, глухие стоны. Кто был третий — я не знала. Истерика скрутила горло, в глазах была только тьма, да и комната к тому времени давно погрузилась во мрак.

Когда Васю и Олега связали — верёвками, проводами, не знаю — ко мне подошли. Тёплые руки укутали в покрывало с кровати. Я лишь дрожащими пальцами запахнула остатки разорванного платья на груди и поджала ноги к себе, будто пытаясь спрятать не тело, а саму себя.

Тьма… Впервые за эту ночь она была мне к лицу. Я была благодарна ей — за то, что никто не видел моё изуродованное платье, размазанную косметику, синяки на щеке, которые я получила, пытаясь вырваться на кровати. Не хотела, чтобы хоть чей-то взгляд касался меня сейчас.

Я смотрела сквозь эту чёрную пелену, как сквозь сон. Понимала, что каждая мышца ноет, что кожа горит, что внутри — пустота. Но сил больше не было. Ни кричать, ни плакать, ни даже дышать как следует.

Вскоре вдалеке зазвучали сирены — сначала одна, потом вторая. Полиция. Скорая. Меня погрузили в машину, укутанную в одеяло и тишину. Васю с Олегом — в наручниках, в другую. А я всё ещё не могла понять, насколько сильно пострадала. Истерика сковывала сознание, и единственное, что я чувствовала, — это пустоту, проросшую сквозь страх.

В больнице мне поставили диагноз: множественный перелом костей правой кисти. Изнасилования, к счастью, не произошло — но следы насилия остались: смазка, царапины, разорванная одежда, ДНК чужих людей на моей коже. Меня тошнило от самих формулировок, и я не хотела вникать в подробности — ни в то, что говорили врачи, ни в то, что писали в протоколах.

— Вы спортсменка? — спросил рентгенолог, вглядываясь в снимки рентгена и МРТ.

— Бывшая, — коротко ответила я.

Он помолчал, пальцы постучали по краю стола.

— Тогда как вы получили такую травму? При падении? При ударе?

Он явно не знал, что произошло. И я не стала томить:

— При попытке изнасилования.

Он замер. Поднял на меня глаза — тёмные, внимательные, мужские. Взгляд, в котором читалось и потрясение, и неловкость, и что-то похожее на вину — будто он сам был причастен к случившемуся.

— И вы говорите об этом… так спокойно? — наконец выдавил он.

— Уже наревелась, — ответила я.

Голос мой уже не дрожал. Потому что внутри не было ничего. Ни боли, ни ярости, ни страха — только выжженная пустота. Единственное, чего мне хотелось, — исчезнуть. Не видеть людей. Не слышать вопросов. Не чувствовать вообще.

— Вам предстоит операция, — сказал он тише, будто боясь меня спугнуть. — И долгая реабилитация. Без неё кисть может остаться неподвижной. Вы это понимаете?

Он смотрел на меня, пытаясь найти хоть проблеск эмоций — слёзы, гнев, отчаяние. Но я была как выключенная. Ни души, ни тела — только оболочка, сидящая на кушетке в больничной рубашке, обмотанная одеялом и молчанием. Я была словно бездушной куклой.