Гербарий из мужчин

Глава 6. РОДИТЕЛИ(2)

За окном — двор, заросший бурьяном, с покосившимся забором. За ним виднелась тропа, уводящая в лес.

«Куда я попала? И что всё это значит?» — пронеслось в голове.

В этот момент в моих руках оказалась записка. От Романа. «Моя мать всегда была одинокой. Осталась вдовой рано, с тремя детьми на руках — мной и двумя сёстрами. Если сможешь оживить её жизнь — буду благодарен. Роман».

— Каким образом я должна это сделать? — прошептала я едва слышно.

И тут же пришло осознание: это — ещё один способ выжить. Не мой выбор, но мой путь. Будет трудно. Но я должна справиться. Я смотрела на записку, и она будто дышала в моих пальцах — как незаживающая рана, которую никто не удосужился зашить. Мне стало больно за других людей. Ну, что же я за человек? Я словно человек-губка, что готов был принимать все эмоции других людей и помогать им. Но как с этим справиться?

«Если сможешь оживить её жизнь. Буду благодарен».

Благодарен?

Я — не сестра милосердия. Не ангел, призванный искупать чужие грехи. Я — та, кого швырнули в яму и велели выбраться самостоятельно. Но при этом… я не могла уйти.

В этой ветхой, дырявой хижине, где пахло старостью, забвением и едва теплившейся надеждой, я впервые за долгое время не чувствовала себя чужой. Почему — я пока не понимала.

Мать Романа, Елена, даже не подняла глаз, когда я вошла в кухню. Она молча опустилась на табуретку и продолжила чистить картошку. Движения её были медленными, почти ритуальными, будто каждая картофелина становилась последним актом сопротивления одиночеству.

Её руки — тонкие, покрывали синяки и шрамы от ожогов. На шее тускло поблескивала тонкая цепочка с крестом.

Я подошла к столу, взяла чайник — холодный, словно могильный камень. Налила воды, включила плиту. И стала ждать. Слушать. Прислушиваться к окружению вокруг меня.

Тишина здесь не была безмолвной. Она дышала, наполненная призрачными звуками прошлого. Казалось, стены помнили: детский смех, раздававшийся когда‑то под этими сводами; песни, которые пели по воскресеньям деревенские жители, собираясь на вечерние посиделки; шелест листьев, гонимых ветром по полу — в те дни, когда её муж ещё был жив.

Заварив чай, я решила растопить печку. На удивление, она выглядела свежей и ухоженной по сравнению с остальным домом. Когда печь начала отдавать тепло, воздух в помещении постепенно менялся. В нём появлялось что‑то живое, почти осязаемое. И страх, сковывавший меня при входе, понемногу отступал.

— Вытащи подушки и перину на улицу, чтобы к вечеру освежились и немного просохли, — раздался голос Елены.

Его тембр удивил меня — в нём не было старческой хрипотцы, лишь тихая, выверенная твёрдость. Этот голос словно принадлежал не старухе, а относительно уверенной в себе женщине и более молодой, чем был образ представший передо мной.

Я посмотрела на свою руку, замотанную эластичным бинтом — напоминание о недавнем кошмаре. Немного помедлив, здоровой рукой закинула на плечо перину. Она оказалась неожиданно лёгкой. Вытащив её на улицу, я развесила на заборе, справляясь одной рукой. Ограда выглядела хлипкой — вряд ли долго выдержит такую нагрузку. Следом я вынесла и раскидала подушки.

Затем взялась за уборку: одной рукой вытирала пыль, мыла полы, оставляя мокрые дорожки от тряпки. Периодически меняла воду, прислушиваясь к размеренным движениям хозяйки.

Елена тем временем водрузила картошку в котелок, который вскоре отправился в растопленную мной печь. Что она добавила к картошке, я не видела. Но когда мы сели обедать на относительно чистой кухне, аромат заставил забыть обо всём.

Я с наслаждением отведала блюдо из чугунного котелка. Это было нечто невероятное. Картошка, тушёная с крупными кусками мяса, зеленью и таинственными приправами, раскрывала вкус, от которого рестораны казались бледной тенью.

«Божественно…» — мысленно протянула я, чувствуя, как тепло разливается по телу. — «После такого любая изысканная кухня — просто пародия».

В этот миг я осознала: в этом ветхом доме, где время будто остановилось, я впервые за долгое время ощутила что‑то похожее на покой. Странный, непривычный, но настоящий.

После обеда я отправилась исследовать деревню. Пошла я не за едой, не за лекарствами — просто чтобы пройтись, всмотреться, вслушаться, понять, как здесь течёт жизнь.

За кривой тропой, в лесу, росли белые ромашки — те самые, что пахнут детством. Тем самым детством, которого у меня никогда не было, но которое, наверное, было у неё — у той, что меня сейчас приютила. Я собирала цветы, пока солнце не начало клониться к берёзам. Вернувшись, поставила их в стеклянную банку на подоконнике — пыльную, до этого пустую. Елена даже не взглянула. Не сказала ни слова. Она словно не замечала моего присутствия, будто меня и вовсе не существовало рядом с ней.

Но вечером, когда я вновь мыла пол на кухне, она подошла — тихо, словно тень. Положив на стол миску с кашей (не на тарелку, не в чашку — именно в миску, с ложкой), она так же безмолвно ушла. Я села. Съела. И едва сдержала слёзы. Не от боли — от осознания, что это и есть её «спасибо». Негромкое, неуклюжее, но настоящее.

Позже я занесла перину и подушки, застелила диван и узкую железную кровать чистым бельём. Улеглась, стараясь ни о чём не думать.

На следующее утро меня разбудил петушиный крик — звонкое «ку‑ка‑ре‑ку». Это не испугало, не вывело из равновесия. Я просто встала. И тут осознала: тот, кто привёз меня сюда, оставил без чемодана — видимо, забрал с собой. Елены в доме не оказалось. Я вышла во двор — возможно, она занята скотиной, которую я вчера не заметила. И действительно: старушка находилась в покосившейся сараюшке, доила корову. Та периодически мычала, размахивая длинным хвостом. Понаблюдав немного, я развернулась и вернулась в дом.

За ночь помещение словно ожило: больше не веяло пронизывающим холодом, воздух стал свежее. Я опустилась на табуретку, уставившись в одну точку. На меня накатил странный ступор — впервые в жизни не хотелось ничего. Руки безвольно опустились. Вчерашней решимости как не бывало. В этот момент боль в руке вспыхнула с новой силой — настолько острой, что хотелось лезть на стену. Это оказалось даже тяжелее, чем отсутствие привычных удобств.

Мне нужно было помыться, переодеться в чистую одежду. Но всё шло не так, как хотелось. К тому же у меня не было телефона — как выяснилось, сумочка осталась в машине посланника Романа Витальевича.

Размотав эластичный бинт, я собралась с духом и решила дойти до медпункта — его я приметила вчера во время прогулки. Вот только вопрос: во сколько он открывается?

— Это что у тебя? — раздался голос Елены, хозяйки моего нынешнего пристанища. — Я‑то думала, просто растяжение…

Я лишь молча улыбнулась, снова опустив взгляд на свою кисть. В этот момент почувствовала, как по щекам скользнули слёзы — те, что я изо всех сил сдерживала с того самого дня, когда на меня напали.

— Ну и придурок у меня сын! Я ему покажу, где раки зимуют! — внезапно воскликнула Елена.

Я удивлённо подняла глаза. Она уже придвинула табуретку, села напротив и бережно взяла мою руку в свои ладони. Её пальцы осторожно коснулись незажившего шрама. И почти сразу боль начала утихать — словно невидимая волна отступала, оставляя после себя странное, почти забытое ощущение покоя.

Я всмотрелась в лицо женщины — и поразилась: сейчас она выглядела куда моложе, чем вчера. Черты смягчились, в глазах появился живой, тёплый свет.

«Что происходит?» — хотела спросить я, но слова застряли в горле.

— Не думай ни о чём, — тихо сказала Елена. — Скоро сын приедет и заберёт тебя отсюда. Если хочешь, сходи в медпункт — он откроется через пару часов. Поставят обезболивающее.

— Не надо, — я осторожно высвободила руку и начала заново накладывать бинт. — Мне уже легче.

Хотя в глубине души понимала: нужен свежий бинт. Иначе в ранки может попасть инфекция.

— Развязывай обратно, — твёрдо сказала Елена. — Я намажу тебе чудотворным средством и забинтую стерильным. Сверху можешь свой эластичный намотать. Так будет лучше.

— Вы… мысли читаете? — вырвалось у меня.

Где‑то на задворках памяти всплыли рассказы знакомых и телевизионные сюжеты о «бабушках‑целительницах». Я никогда всерьёз в это не верила — но сейчас что‑то внутри дрогнуло.

— Давай оставим это без ответа, — улыбнулась Елена. — И комментировать я ничего не стану. Но если не против, мы вместе проучим моего сына за то, как он с тобой обошёлся. Я, честно говоря, удивляюсь, как тебя вчера истерика не накрыла. Я сама боялась к тебе подойти — не хотела попасть под волну гнева и отчаяния. Ты очень сильная, девочка. Только вот не пойму, почему сын так поступил с тобой? Ты совсем не похожа на тех женщин, что были рядом с ним раньше.

— Я и сама не понимаю, зачем он втянул меня в это, — вздохнула я. — С первой встречи, когда он предложил мне работу горничной у своей бывшей жены, было ясно: он относится ко мне… не как к женщине. Скорее как к досадной помехе.

— Деточка… — только и выдохнула Елена.

А я молча развязала бинт и полностью отдалась во власть этой женщины, которая только что открылась для меня с совершенно новой стороны.