После зверя

Глава 1

Нюта

Запах фермы — это мой воздух. Смесь затхлого сена, прогретой солнцем соломы, влажной земли и еще чего-то неуловимо живого, первобытного. Для других это лишь грязь и тяжелый, малооплачиваемый труд, но для меня — единственное место, где я чувствую себя в безопасности. Здесь, среди коров и телят, не нужно было подбирать слова, не нужно было оправдываться или пытаться казаться лучше, чем я есть. Животные не просили сделать работу за них, не взваливали на мои слабые плечи свои проблемы и не смотрели тем оценивающим, вечно недовольным взглядом, но с примесью жалости, который я видела в глазах местных жителей.

Я поправила сползающий на глаза платок, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. Руки были в навозе и пыли, кожа грубая, потрескавшаяся, с въевшейся чернотой под ногтями, которую ничем не отмыть. Я старалась как можно реже смотреться в зеркало — там всегда отражалось что-то несуразное, сгорбленное и виноватое. В деревне меня все знали как Нюту странную сиротку. Это было моим достижением. Если ты странный, тебя стараются не замечать. Если тебя не замечают, тебя не попросят по-соседски перетаскать тонну дров, не заставят выслушивать нравоучения о том, как мне нужно жить, и не будут пытаться использовать мою мягкость, чтобы получить свое. Моя жизнь была цепью из избеганий, маленьких отступлений и стремления стать абсолютно прозрачной для чужих глаз.

— Ну чего ты, Малыш? — тихо пробормотала я, ощущая, как маленький теленок ткнулся влажным носом в мою куртку, пахнущую силосом. — Сейчас, сейчас, принесу воды, потерпи немножко.

Я подхватила тяжелые ведра, которые врезались в ладони, оставляя красные полосы. Спина привычно отозвалась ноющей, тягучей болью под лопатками, но я почти не обращала внимания. В этом физическом изнурении была хоть какая-то честная определенность: я работала, я была нужна этим существам, и они не требовали от меня того, чего я не могла дать. Слишком часто в моей жизни было так, что люди, увидев мою забитость и неспособность сказать «нет», высасывали из меня все силы до капли, оставляя лишь опустошение. Поэтому здесь, за покосившимся забором, я чувствовала себя в своем праве на тишину.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в тревожные ржавые тона, пришло время идти в сельмаг. Хлеб, крупа — обычный набор. Дорога до магазина была для меня каждый раз испытанием. Я натянула старую куртку, которая давно потеряла форму, пониже, чтобы скрыть пятна на кофте, и спрятала лицо в воротник сильнее обычного, просто чтобы не встречаться с людьми взглядами. Мне казалось, что если я буду смотреть под ноги, то окружающий мир просто просочится сквозь меня, не задев.

Деревня к вечеру всегда наполнялась шумом: кто-то ругался, где-то гремело радио, кто-то обсуждал чужие жизни. Я шла, втянув голову в плечи, внимательно изучая свои ботинки, покрытые засохшей грязью. В ушах звенела тишина, которую я так лелеяла. Вся моя жизнь была сжата в этот маленький мир: ферма, дом, редкие вылазки в магазин. Я была уверена, что эта предсказуемость — лучшее, что может со мной случиться.

Я дошла до крыльца магазина, сердце привычно сжалось от страха, что придется с кем-то заговаривать. Весь путь был посвящен тому, чтобы никого не увидеть, не быть замеченной, просто тихо выполнить свою задачу и вернуться в свой хлев, к запаху соломы и теплу коровьих боков. Каждый раз, когда на меня смотрели, мне хотелось провалиться сквозь землю; это было болезненное ощущение собственной неправильности, которое преследовало меня еще со школы. Я была для всех удобным фоном, серой мышью, которую никто не принимал всерьез.

Я остановилась у двери, дожидаясь, пока выйдет местная сплетница, чтобы не сталкиваться с ней на пороге. Деревенский воздух, обычно спокойный, вдруг показался мне наэлектризованным, как перед большой грозой. Я поежилась, хотя вечер был довольно теплым, и покрепче перехватила пустую сумку. Мне было невдомек, почему привычная дорога домой кажется сегодня такой длинной и тяжелой, словно судьба решила сгустить краски перед чем-то, чего я еще не могла осознать, но уже чувствовала каждой клеткой кожи — смутное, пульсирующее беспокойство, похожее на предчувствие непоправимых перемен.

К зданию сельсовета стягивалась вся деревня. Атмосфера была накаленной, тяжелой, как перед грозой. Люди кучковались мелкими группами, то и дело бросая злобные взгляды на черную машину, припаркованную прямо на газоне у крыльца. Это был символ нашего неминуемого краха. Если он выкупит ферму, мы все останемся без работы — единственный источник дохода здесь был связан либо с полем, либо с животными. Большинство мужиков уже грозились спустить этого столичного с лестницы, если он только заикнется о сносе.

— Приехал, ирод, — ворчала тетя Валя, сжимая в руках авоську. — Видала, какое у него лицо? Сразу видно — нарцисс столичный. У него на лбу написано, что мы для него — пустое место.

Я стояла в самом конце толпы, стараясь максимально слиться с облупившейся кирпичной стеной сельсовета. Хотелось исчезнуть. Я не любила конфликты, не любила шум, а сейчас вокруг кипела настоящая буря.

Наконец, дверь машины открылась. Взорам всей деревни предстал он — Родион Дмитриевич Бондаренко. Высокий, широкоплечий, в безупречном темном пиджаке, который здесь выглядел вызывающе дорого и неуместно. Он выбрался из салона, даже не глянув на тех, кто с ненавистью разглядывал его машину. Его походка была хищной и уверенной, какой-то вольготной, будто он был здесь хозяином, а мы — досадными помехами на пути. Он не обращал внимания на тихий гул недовольства, лишь брезгливо поморщился, когда подошва его ботинка ступила в грязь.

Надменный, холодный, пугающе уверенный в своей правоте. Было очевидно, что ему плевать на наши судьбы. Он смотрел перед собой, прямо на потрепанную табличку «Сельсовет», словно это уже была его частная собственность.

Он медленно шел по дорожке, люди невольно расступались, чувствуя исходящую от него подавляющую энергию. Он подошел к крыльцу и уже взялся за ручку двери, как вдруг по площади пронесся резкий, холодный порыв ветра. Родион замер.

Его фигура мгновенно напряглась, словно он превратился в статую. Он не зашел внутрь. Он чуть приподнял голову, его ноздри едва заметно, но жадно затрепетали, втягивая воздух. Он принюхался. Движение было коротким, почти звериным. Казалось, ветер принес ему какой-то запах, который застал его врасплох.

Он резко развернулся, обводя толпу своим пронзительным, сканирующим взглядом. Его глаза, холодные всего мгновение назад, сейчас странно расширились, в них промелькнуло что-то дикое, будто бы даже поменяли цвет на желтый на мгновение, но я уверена, что это просто солнце так отразилось, не могут же на самом деле у людей глаза за секунду менять цвет. Он смотрел в сторону, где стояла я. Спина покрылась мурашками, я едва не выронила сумку, вжимаясь в кирпич. Казалось, он видит меня через десятки людей, видит мою панику, мою дрожь.

Секунда пролетела в гробовой тишине. Родион словно искал что-то, не в силах сфокусироваться, но потом вдруг досадливо мотнул головой, будто сбрасывая наваждение. В его глазах снова зажглось то самое холодное высокомерие. Развернувшись на каблуках, он с силой дернул дверь и скрылся в кабинете председателя.

Толпа зашумела вдвойне громче.— Вы видели? Глянул на нас как на грязь!— Снести все хочет, а сам смотрит, будто мы его оскорбили своим присутствием!

Я не слушала. Я стояла, прижав руку к груди, пытаясь унять бешеный стук сердца. Это было так странно… Этот взгляд, этот вдох. В ту секунду, когда он принюхался, он искал что-то совсем другое. И этот факт пугал меня до дрожи больше, чем потеря работы.