После зверя

Глава 2

Нюта

На следующее утро, едва рассвело, фермерский двор превратился в центр сбора нашего деревенского ополчения. Никто толком не знал, зачем нас созвали, но в воздухе висело вязкое, липкое напряжение. Люди стояли группами, перешептываясь и постоянно поглядывая на главный вход, откуда должна была появиться угроза. Кто-то нервно курил, кто-то поправлял вилы, словно надеясь, что вид сельскохозяйственного инструмента добавит им уверенности.

Я пришла одной из последних, стараясь остаться за спинами остальных. Мои руки, сухие от работы с сеном, мелко дрожали. Я чувствовала себя мышью, которую загнали в угол и теперь ждут, когда она начнет метаться.

— Говорят, он теперь здесь хозяин, — шепнула у меня за ухом тетя Валя, чей голос дрожал от злости. — Скупает все, до последнего гвоздя. Кому теперь нужны наши коровы, когда он планирует тут бетонные площадки заливать?

Я не отвечала. Я просто смотрела на пустую площадку перед конюшней, чувствуя, как внутри нарастает тошнотворное предчувствие.

И вот он появился.

Родион вышел из черного внедорожника, который выглядел здесь еще более вызывающе, чем вчера. На фоне наших покосившихся досок он казался пришельцем из другой, пугающе яркой реальности. Он был высокий — выше любого из наших мужиков, статный, с той особой статью, которую невозможно имитировать. Его фигура была воплощением силы, словно он был высечен из камня, крепкий, широкоплечий, уверенный в каждом движении.

Он был красив — это было невозможно отрицать. Четкие линии лица, почти хищный разрез глаз, безупречно уложенные волосы, которые даже здесь, в этой пыли, казались частью идеального образа. Но эта красота не вызывала у меня ни восхищения, ни желания подойти ближе. Напротив, она пугала меня своей опасностью. В нем чувствовалась такая дерзость, такой внутренний напор, который подавляет волю окружающих.

Он не просто шел — он словно владел пространством, раздвигая воздух своим присутствием. Я смотрела на него и ежилась: таким, как он, не нужны люди, им нужны площадки для игры. Он был хищником, для которого мы — не личности, а досадные препятствия в его проектах.

Мне такие мужчины никогда не нравились. Всю жизнь я бежала от тех, кто привык доминировать, кто считает, что мир вращается вокруг их желаний. В нем не было ничего уютного или предсказуемого, только холодная расчетливость и высокомерие, скрытое за маской ослепительного благополучия.

Родион остановился в центре двора, небрежно сунув руки в карманы дорогих брюк. Он не спешил говорить. Он молчал, медленно обводя нас взглядом, словно оценивая стоимость каждой головы скота и каждой души, стоящей перед ним.

— Итак, — его голос, низкий и властный, прокатился по двору, как раскат грома. — Давайте перейдем к делу. Я не люблю терять время, и вы, полагаю, тоже.

Он казался воплощением угрозы, и с каждой секундой его присутствия мне хотелось раствориться в воздухе, исчезнуть, стать частью этих грязных стен, лишь бы он не перевел взгляд на меня. Но, как назло, он вновь начал медленно водить глазами по толпе, словно ища в этом скопище людей ту единственную деталь, которая вчера так встревожила его у сельсовета.

Я затаила дыхание, молясь, чтобы воротник, закрывающий пол-лица, и старая куртка спасли меня в очередной раз.

Родион не спешил начинать собрание. Он словно смаковал наше ожидание, эту неловкую тишину, в которой отчетливо слышалось только дыхание коров из ближайшего загона да испуганное блеяние молодняка. Его взгляд, холодный и сканирующий, медленно перемещался по лицам местных работяг. Он смотрел на них так, как инспектор смотрит на неисправное оборудование: с долей брезгливости и скуки.

— Мне доложили, что здесь задержки по зарплатам, и инфраструктура фермы давно пришла в негодность, — произнес он, и в его голосе слышалась сталь. — Вы держитесь за это место, как за спасательный круг, но это не ферма. Это руины.

В толпе послышался приглушенный гул. Дядя Коля, наш старший конюх, сделал шаг вперед, сжимая в руках кривой черенок вил.

— Руины — не руины, а кормимся мы тут, — басисто отозвался он. — И сносить тут ничего не дадим.

Родион даже не вздрогнул. Он лишь слегка склонил голову набок, и на его губах заиграла опасная, едва заметная усмешка. Он выглядел настолько уверенным в своей безнаказанности, что это вызывало у меня зуд под кожей. Такая дерзость обычно сулила беду. Он был тем типом мужчин, которые сжигают мосты, просто чтобы посмотреть на огонь.

— Выбор за вами, — продолжал он, игнорируя угрозу. — Либо вы принимаете условия моего фонда и получаете компенсации, либо через к зиме вы останетесь здесь без работы и без копейки. Я приехал сюда не договариваться, я приехал утвердить план.

Я чувствовала, как внутри всё переворачивается от негодования. Какой же высокомерный тип! Стоит здесь в туфлях, которые стоят дороже, чем вся моя жизнь, и решает за людей, как им дальше существовать. Меня всегда раздражала эта порода людей — победителей по жизни, которые приходят в твой уютный мирок и переворачивают всё вверх дном, искренне полагая, что делают одолжение.

Вдруг его речь оборвалась на полуслове. Его резкие, хищные движения снова замерли. В воздухе, густом от запаха прелого сена, что-то изменилось. Родион снова повел головой, втягивая носом воздух, как будто улавливая аромат, недоступный остальным.

Я замерла, вцепившись в край своей кофты. Его взгляд, который только что лениво прохаживался по толпе, внезапно стал тяжелым и сфокусированным. Он прочертил линию через весь двор, прямо в ту точку, где за спиной тети Вали пряталась я.

У меня сердце ушло в пятки. «Нет, нет, нет, только не смотри сюда», — внутренне взмолилась я, вжимая подбородок в воротник куртки.

Но он смотрел. Его глаза, темные и пронзительные, казалось, прожигали мне дыру в груди. Он не знал, кто я, не мог знать, но в его прищуре появилась какая-то странная, лихорадочная искра. Он сделал шаг в сторону толпы, словно собираясь прорваться сквозь людей, чтобы подойти ближе.

Все вокруг замерли, чувствуя исходящее от него напряжение. Тетя Валя, заметив, куда он пялится, обернулась и с подозрением глянула на меня.

— Нютка, чего это он? — прошипела она.

Я не могла дышать. Его присутствие стало почти физически осязаемым, тяжелым, как пресс. Он был здесь — такой опасный, такой чужой, в своем безупречном облике — и, казалось, весь мир вокруг нас должен был рухнуть, как только он решит подойти ко мне вплотную. Ощущение того, что я — лишь досадная помеха в его идеально выверенном мире, сменилось ледяным страхом перед тем, что он вдруг решил сделать меня своей целью.

Родион больше не смотрел на толпу. Он сделал шаг. Потом еще один. Медленно, властно, словно он был единственным хищником в этом загоне. Люди, еще секунду назад готовые спорить и доказывать свою правоту, непроизвольно подались назад, расступаясь перед ним, как вода перед ледоколом. Он шел уверенно, не глядя под ноги, и его взгляд был прикован к одной-единственной цели — ко мне.

У меня подкосились колени. Я попыталась отступить назад, туда, где за моей спиной была груда старых мешков, но путь был отрезан. Мое сердце колотилось где-то в горле, мешая нормально дышать. Почему он идет ко мне? Почему он смотрит так, будто я — единственная, кто существует в этом дворе?

Он остановился всего в паре шагов. Теперь я могла рассмотреть его близко: безупречная кожа, легкая тень щетины, холодный, пронзительный блеск в темных глазах. От него пахло чем-то дорогим, тонким парфюмом, в котором угадывались нотки кожи и хвои, — запах, который здесь, среди навоза и сена, казался неестественным и потому пугающе чужим.

Он возвышался надо мной горой, заставляя задирать голову. Мне хотелось зажмуриться, стать невидимкой, исчезнуть, лишь бы не быть в центре этого давящего внимания.

— Ты идешь со мной, — произнес он.

В его голосе не было вопроса. Там был только приказ, холодный и не терпящий возражений. У меня внутри все похолодело. Я вздрогнула, чувствуя, как от ужаса немеют пальцы рук.

— Нет, — прошептала я. Мой голос сорвался, прозвучав жалко и тихо, но в этой тишине его услышали все.

Родион на секунду замер. Его взгляд стал острым, почти злым. Он медленно наклонил голову, глядя на меня сверху вниз, и его бровь медленно поползла вверх — жест, выражающий предельное недоумение, смешанное с оскорбленным самолюбием.

— Что? — переспросил он, и в этом тихом слове прозвучала угроза.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боже, только не плакать. Не сейчас.

— Я с вами не пойду, — повторила я, на этот раз чуть громче, хотя ноги продолжали предательски дрожать.

Родион выпрямился, став еще выше, еще внушительнее. Его губы дрогнули, но улыбки не было — только холодный, опасный прищур.

— Я не спрашивал, — отрезал он, делая еще один шаг в мое личное пространство, так близко, что я ощутила жар, исходящий от его тела. — И не приглашал. Это приказ.