После зверя

Глава 3

Нюта

В одно мгновение его ладонь, горячая и тяжелая, сомкнулась на моем запястье. Я не успела даже охнуть — он действовал с пугающей скоростью. Моя кожа, привыкшая к холодной воде и грубой работе, обожглась от контакта с его неожиданно горячей кожей. Я дернулась, пытаясь вырваться, но его пальцы были явно сильнее меня — ни грамма лишнего нажима, но движение стало невозможным.

— Пустите! — выдохнула я, почти срываясь на крик. — Вы что творите?!

Вокруг нас взметнулся ропот.— Эй, мил человек, ты руки-то убери! — крикнул дядя Коля, сделав неуверенный шаг вперед. Его вилы дрожали в руках, а голос, обычно громовой, сейчас звучал сипло и сбивчиво. Остальные мужики переминались с ноги на ногу. Они смотрели на Родиона и на его машину, на его дорогую одежду, и в их глазах читался страх перед властью, перед деньгами, перед тем, что он может сделать с их жизнями в один щелчок пальцев.

Родион даже не обернулся. Он лишь слегка склонил голову, и по толпе пронеслось молчаливое предостережение. В его осанке, в том, как он напрягся, чувствовалась звериная мощь — он был готов к любому сопротивлению и, казалось, даже жаждал его. Деревенские, помявшись на месте, один за другим начали опускать глаза, отступая назад. Никто не хотел идти против сильных мира сего.

— Не вмешивайтесь, — бросил он через плечо, не удостоив их даже взглядом.

Меня потащили к старому административному зданию фермы. Я упиралась, волоча ноги по земле, но он двигался легко, словно я ничего не весила. Мое сбивчивое дыхание, мои всхлипы — все это тонуло в гуле ветра.

— Вы не имеете права! — твердила я, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Я работница, а не вещь!

— В данный момент ты моя единственная забота, — холодно ответил он, не замедляя шага.

Мы взлетели на крыльцо. Дверь кабинета председателя, еще вчера казавшаяся мне самым недоступным местом в мире, распахнулась с грохотом. Родион впихнул меня внутрь и тут же захлопнул дверь, отрезая шум деревни, осуждающие взгляды соседей и спасительный воздух улицы.

В кабинете пахло старой бумагой и его резким, тревожащим парфюмом. Он не отпускал мою руку, пока не завел меня в самый центр комнаты. Он отпустил меня лишь тогда, когда убедился, что я осталась в ловушке.

Я отпрянула к стене, судорожно потирая саднящее запястье. Родион медленно развернулся ко мне, снимая пиджак и отбрасывая его на покосившийся стул. Он был огромен в этой крошечной комнате. Его взгляд, теперь лишенный свидетелей, казался еще более пристальным, голодным и пугающим.

— Ну вот, — произнес он, делая шаг в мою сторону и преграждая путь к выходу. — Теперь мы можем поговорить без этого лишнего шума. И поверь мне, девочка, тебе лучше слушать меня очень внимательно.

Я дрожала, глядя на него снизу вверх, и впервые в жизни поняла, что все мои попытки стать невидимой оказались бесполезны. Он меня не просто заметил — он меня выделил. И это пугало меня куда сильнее, чем потеря работы.

Он смотрел на меня так, будто я была экспонатом, который он только что извлек из пыльной кладовки для личной коллекции. В этом кабинете, окутанном густой тишиной, его самоуверенность казалась осязаемой, почти давящей на грудь. А что скажут другие? Что скажут деревенские? Это же клеймо на всю жизнь. Теперь не получится оставаться невидимкой.

— Меня зовут Родион Бондаренко, — произнес он, и в этом представлении не было вежливости — только констатация факта, словно он объявлял свой титул. — И с этого момента, девочка, ты официально принадлежишь мне.

Я замерла, чувствуя, как внутри все холодеет. Мир качнулся. «Принадлежу?» Какое-то дикое, нелепое слово, совершенно не укладывающееся в голове в двадцать первом веке.

— Что… что вы имеете в виду? — мой голос едва не сорвался на писк. Я вцепилась пальцами в подоконник за спиной, чтобы не упасть.

Родион слегка наклонил голову, и в его глазах блеснуло холодное удовлетворение.

— Именно то, что я сказал. Ты принадлежишь мне. Вся, без остатка.

Внутри меня вспыхнул протест, перекрывающий даже страх. Он был всем тем, что я ненавидела: надменным, жестким, самовлюбленным тираном, привыкшим, что люди для него — лишь разменная монета или ресурс. Он не внушал доверия, он вызывал лишь желание бежать куда подальше.

— Это бред, — выпалила я, чувствуя, как от возмущения к лицу приливает кровь. — Какой век на дворе? Вы не можете просто так прийти и забрать человека! Я работаю на ферме, а не в рабстве. Я не ваша собственность, и я никуда с вами не поеду.

— Как раз я таки могу и мне за это ничего не будет. Да и кто меня остановит? Что-то я не видел защитников.

Я попыталась прошмыгнуть мимо него к двери, но он оказался быстрее. Один резкий шаг — и он снова перегородил мне путь, нависая сверху огромной, пугающей тенью. Его присутствие было удушающим. Он заполнил собой все пространство, вытесняя кислород.

Я пятилась до тех пор, пока спина не уперлась в холодную, запертую на засов дверь. Родион был так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его груди. Он поднял руку — медленно, властно — и его пальцы потянулись к моему лицу, словно он собирался провести ими по щеке.

Я вжала голову в плечи, зажмурившись, ожидая удара или грубого прикосновения. Мое сердце забилось в агонии, а тело покрылось холодным потом.

Но прикосновения не было.

В самый последний момент он остановился. Я открыла глаза и увидела, что его пальцы замерли в воздухе, в паре сантиметров от моей кожи. Он смотрел на меня так, словно боролся с чем-то внутри себя — с каким-то инстинктом, который был куда сильнее его надменности.

Затем он совершил то, чего я совсем не ожидала: он резко отступил на два шага назад.

Он дал мне пространство. Его лицо снова стало маской, но в глубине глаз все еще сверкало то самое странное, лихорадочное пламя.

— У тебя будет время осознать это, — глухо сказал он, поправляя манжеты рубашки. — Я не буду торопить тебя до того момента, пока ты сама не поймешь, что другой судьбы для тебя просто не существует. Теперь можешь идти. Но помни: ты никуда от меня не денешься. Это не просьба. Это неизбежность.

Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя на него с нескрываемым ужасом, пока он с деланным спокойствием отвернулся, давая мне понять, что разговор окончен.