После зверя

Глава 5

Нюта

Я стояла за старыми сараями, пытаясь выровнять дыхание. В груди клокотало что-то среднее между запоздалым испугом и глухой, злой обидой.

— Больной засранец, — пробормотала я, вытирая лицо тыльной стороной ладони, что бы никто не видел слезы. Что он себе возомнил? Что мир — это его личный кабинет, где он вправе раздавать приказы и назначать людей своим имуществом?

Я глубоко вдохнула, чувствуя запах навоза и прелой соломы. Господи, как же я мечтала сейчас оказаться в стойле, где все ясно: если животное голодно — его нужно накормить, если оно больно — помочь. Никаких игр, никакой двусмысленности, никакого абсурда.

Я развернулась и поплелась обратно к ферме. С каждым шагом пульс в висках замедлялся, но мысли продолжали крутиться вокруг одного и того же. Что значили его слова? В них не было иронии или насмешки. В них была ледяная, абсолютная уверенность. Это пугало до дрожи в коленях, но вместе с тем рождало внутри какое-то странное, колючее сопротивление. Я привыкла, что меня используют, привыкла быть удобной, но внутри сейчас что-то словно сломалось. Хватит.

Когда я вышла на открытое пространство фермерского двора, я почувствовала на себе десятки взглядов. Люди стояли кучками, лениво переговариваясь, но стоило мне показаться, как разговоры смолкли. На меня косились с подозрением, кто-то — с неприкрытым любопытством, а кто-то — с жалостью, будто я уже была приговорена.

— Нют, ну чего там? — окликнула меня тетя Валя. Её глаза прищурились, пытаясь высмотреть на моем лице следы допроса или чего похуже. — Он тебя не обидел? Не орал?

Я молча покачала головой, не останавливаясь. Мне не хотелось ничего обсуждать. Не хотелось быть предметом их деревенских сплетен, которыми они будут смаковать каждый вечер у телевизора. Их взгляды, колючие и назойливые, впивались в спину, словно иглы. Я чувствовала себя так, будто на мне теперь висело невидимое клеймо. Этот мужчина — этот Родион — одним своим появлением и своим приказом выставил меня на всеобщее обозрение.

Я зашла в коровник, и меня тут же окутало привычное тепло. Животные заворочались, послышалось тихое мычание. Я взяла вилы, чувствуя, как привычная тяжесть дерева успокаивает.

— Ну чего вы, чего, — тихо прошептала я, подходя к дальнему стойлу.

Я старалась сосредоточиться на работе. «Я просто Нюта. Я просто работница. Он уедет, и всё вернется на свои места», — уговаривала я себя, перекидывая солому. Но пальцы на левой руке — там, где он держал меня за запястье минуту назад — продолжали жечь, как будто я получила серьезный ожог.

Я работала, стараясь не думать о том, что он сейчас делает. Может, он уже уехал? Может, этот фарс с принадлежностью — просто способ сломить меня перед покупкой фермы? Но зачем? Почему я? Но внутри, там, где обычно жила только тишина, теперь поселилось беспокойство. Я чувствовала себя так, словно к моей одежде прицепился невидимый крючок, за который он мог дернуть в любой момент. И от этого осознания работать становилось с каждой минутой всё тяжелее.

Весь остаток дня прошел как в тумане. Я работала на автопилоте, механически чистила стойла, таскала воду и задавала корм, стараясь не попадаться никому на глаза. Но спрятаться не получалось. Стоило мне выйти из коровника, как тут же находились желающие узнать «правду».

— Нют, ну чего он хотел-то? — донимал меня дядя Коля, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Чего таскал тебя в кабинет? Сказал, когда ферму сносить будут?

— Да ничего он не сказал, — бросала я, не поднимая головы и пряча руки в карманы. — Посмотрел на меня и отпустил. Я сама не поняла, чего он меня дернул, даже не говорил ничего. Наверное, просто поиздеваться хотел.

Врать было неловко — щеки тут же вспыхнули, — но признаться в том, ЧТО именно он сказал, я не могла. Как произнести вслух, что какой-то чокнутый богач заявил, будто я принадлежу ему? Это звучало как бред сумасшедшего или начало какого-то дешевого фильма ужасов. От осознания того, что слова, произнесенные в том кабинете, не исчезли, а повисли в воздухе тяжелым грузом, ладони начинали нестерпимо потеть, а сердце сбивалось с ритма.

Я старалась не выдавать своего страха, но пальцы предательски дрожали, когда я пыталась удержать ручку лопаты. Деревенские шептались за спиной, их взгляды были то сочувствующими, то подозрительными, будто я в чем-то виновата. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

Хуже всего было то, что я чувствовала этот взгляд физически. Даже когда я была занята делом, когда копалась в навозе или носила тяжелые ведра, в затылке покалывало. Я оборачивалась и неизменно видела одно и то же: в отдалении, возле административного корпуса или у припаркованного внедорожника, стоял Родион.

Он не подходил. Он просто наблюдал.

Он стоял, скрестив руки на груди, высокий, неподвижный, как хищник, который уже наметил жертву и не видит смысла торопиться. Его фигура выделялась среди деревенской серости, как черное пятно на чистом листе. Каждый раз, заметив его, я замирала. У меня перехватывало дыхание, и я чувствовала себя кроликом под прицелом удава.