После зверя

Глава 6

Нюта

Ночь тянулась бесконечно. Я ворочалась с боку на бок, пытаясь отогнать от себя образ его лица и те невозможные слова, которые он бросил мне в кабинете. В комнате было душно, постельное белье казалось колючим, а тишина давила на уши сильнее, чем любой шум. В конце концов, я не выдержала, встала и, накинув старую шаль на плечи, вышла на крыльцо.

Ночной воздух ударил в лицо прохладой, принося с собой запахи влажной травы и спящей земли. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, которая никак не проходила с самого утра. Здесь, под бездонным, усыпанным звездами небом, все казалось менее реальным, почти сказочным.

Тишину разорвал звук. Сначала я подумала, что это где-то в соседнем дворе завыла собака — протяжно, надрывно, с каким-то странным переливом. Но через секунду вой повторился, став глубже, мощнее и опаснее. Это не было собачьим скулежом. Это был звук дикого зверя. Волк. Близко.

Холодный пот мгновенно выступил на спине. В наших краях волки иногда забредали к деревне, но обычно держались подальше от жилья. Я попятилась, едва не запутавшись в собственной шали, и поспешно юркнула в дом. Дверь захлопнулась с глухим стуком, я тут же задвинула щеколду.

Прижавшись щекой к прохладному стеклу окна, я вглядывалась в чернильную тьму двора. Сердце колотилось в ребра так, будто хотело пробить грудную клетку. Сначала — ничего. Только тени от кустов сирени, походившие на костлявые пальцы.

А потом я их увидела.

В паре десятков метров от дома, у соседнего участка, в абсолютной темноте вспыхнули два огонька. Они были неестественно яркими, желто-красными, как две тлеющие в ночи сигареты, зависшие на уровне человеческого роста. Зверь не рычал, не двигался — он просто смотрел прямо на мое окно.

Я затаила дыхание, боясь даже вздохнуть. Глаза смотрели на меня с такой осознанной, почти пугающей сосредоточенностью, что у меня пересохло в горле. В этом взгляде не было животной дикости — в нем была холодная, расчетливая сила.

Воспоминание накрыло меня с силой удара под дых. Четыре года. Четыре года назад лес, который я всю жизнь считала своим вторым домом, стал местом, где оборвалась моя жизнь. Я видела их тогда — обрывки одежды, кровавые следы на траве, пустые глаза отца и матери. И я знала, кто это сделал. Волки.

С того дня само слово хищник вызывало у меня приступ рвоты и неконтролируемой дрожи. Теперь, глядя на эти два светящихся в ночи огонька, я чувствовала, как пол уходит из-под ног. Паника, липкая и холодная, заполнила всё внутри. Это не просто зверь. Смерть пришла ко мне сама, прямо к порогу моего дома. Она хочет забрать меня так же, как забрала моих родителей.

Я вцепилась в подоконник, буквально впиваясь ногтями в дерево. Мое дыхание стало рваным, со свистом вырываясь из груди. В глазах начало темнеть. «Бежать, надо бежать», — кричал разум, но ноги были как налитые свинцом. Эти желто-красные глаза не мигали. Они не были похожи на светлячков или отблеск луны. В них читалась такая холодная, жуткая разумность, которой не должно быть у обычного дикого зверя.

Глаза чуть сместились влево, будто существо оценивало расстояние до моей двери. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать. В голове метались обрывки мыслей: «Откуда он здесь? Почему он смотрит на меня именно так?».

Мое сознание подбросило безумную параллель: этот взгляд, этот странный прищур… он был пугающе похож на взгляд Родиона. То же самое ожидание, то же самое ощущение, что ты — добыча, которая уже находится в ловушке.

— Уходи, — прошептала я, надеясь, что мой голос хоть немного звучит уверенно, хотя на самом деле это был едва слышный всхлип. — Пожалуйста… уходи.

Фигура во дворе пошевелилась. Я видела лишь темный, мощный силуэт, который казался неестественно крупным для обычного волка. Зверь сделал короткий шаг в сторону дома, и лунный свет на секунду упал на его шерсть. А затем снова завыл. Этот вой — низкий, рокочущий, вибрирующий в самой груди — был не просто призывом стаи. Он звучал как хозяин, который пришел проверить свои владения.

Я соскользнула на пол, прижав колени к груди. Я не могла больше смотреть. Я закрыла лицо руками, пытаясь отгородиться от этого гипнотического взгляда, от этого ночного кошмара, который настигал меня спустя годы. Я знала, что как только солнце взойдет, я увижу следы. И я молилась — не Богу, нет, я молилась самой тьме, чтобы утром, когда я открою дверь, я не обнаружила, что этот зверь все еще находится у дома, ожидая когда я выйду.

Я сидела в темноте, а за окном тишину разрывало тяжелое, ровное дыхание — или мне только казалось? — и мне казалось, что эта ночь для меня больше никогда не закончится.

До рассвета я просидела на полу у окна, сгорбившись и обхватив себя руками. Сон так и не пришел — он обходил меня стороной, словно чуя тот ледяной страх, что поселился внутри. Я смотрела, как ночная мгла медленно редеет, как тени в саду становятся короче, но глаза зверя не пропадали из памяти. Они жгли меня изнутри, напоминая о том, как хрупок мой маленький, выстроенный по кирпичику мирок.

В двадцать лет моя жизнь была не столько жизнью, сколько выживанием. С тех памятных событий, когда лес забрал у меня самое дорогое, я привыкла полагаться только на себя. Бабушка… она была лишь строчкой в документах, формальностью, которая позволила мне не оказаться в казенных стенах приюта. Мы не были близки — она жила на другом конце деревни, иногда присылала какие-то копейки или что-то из еды на праздники, но большего участия не принимала. А я и не просила.

После того как я бросила школу, получив из жалости учителей свой аттестат, ферма стала моим всем. Я привыкла к тяжести ведер, к боли в спине, к запахам, которые въедались в кожу навсегда. Копейки, которые выдавали с задержками, улетали в два счета: на дрова, на электричество, на самую простую еду. Огород был моим единственным спасением. В августе и сентябре я проводила там все вечера, крутя банки с соленьями, чтобы зимой не голодать.

Я оглядела свою комнату — старую, с облупившейся краской на окнах и выцветшими обоями. Это было все, что у меня осталось. Уехать? Я много раз мечтала об этом, до слез, до удушья, закрываясь в подушку по ночам. Но чтобы уехать, нужны деньги, уверенность, какой-то план. А у меня была только бесконечная усталость и привычка быть невидимой.

Мой дом стоял на самом краю деревни, ближе всего к лесу, и теперь это осознание давило на психику сильнее, чем прежде.

Когда небо начало окрашиваться в бледный, холодный розовый цвет, я наконец поднялась с пола. Ноги затекли, тело было словно разбито. Я подошла к зеркалу и устало выдохнула: на меня смотрела бледная, испуганная девушка с впалыми щеками и глазами, в которых застыл немой вопрос. В двадцать лет я выглядела на все тридцать, измотанная трудом и вечным дефицитом сна.

Я умылась ледяной водой из колонки, стараясь отбросить мысли о волке. «Это был просто зверь. С голодухи пришел, может, бежал откуда-то», — твердила я себе, хотя сердце отказывалось верить в эту логику.

Я натянула свою рабочую одежду, проверила щеколду и вышла во двор. В воздухе пахло росой. Я прошла по тропинке, огибая дом, и замерла. В высокой, примятой траве прямо у окна, где я сидела всю ночь, отчетливо виднелись следы. Огромные, тяжелые, явно не собачьи. И они не уходили в лес. Они вели прочь от моего дома, в сторону администрации фермы, туда, где вчера парковалась черная машина Родиона.