После зверя

Глава 10

Нюта

Я шла за ним, стараясь не отставать, но внутри у меня всё сжималось от липкого, тягучего стыда. Мысль о том, что происходит в деревне, не давала мне покоя. Весь этот фарс у конторы, когда он буквально запихнул меня в машину на глазах у всех — это же видели десятки глаз. Тетя Валя, дядя Коля, Светка… Господи, Светка точно всё разболтала.

«Что они обо мне думают? — крутилось в голове. — Наверное, уже решили, что я… что я добровольно пошла к нему. Что я решила через него денег срубить или просто сбежала, как дура».

Этот страх был даже острее, чем страх перед самим Родионом. В деревне репутация — это всё, что у меня было. Пусть я была бедной, пусть меня жалели, но я была «своей». А теперь? Теперь я в глазах всей деревни — потаскуха, которая связалась с чужаком после того, как он объявил ферму под снос. От этой мысли щеки горели огнем. Мне было так неловко, что хотелось провалиться сквозь землю. Как я теперь вернусь? Как буду смотреть им в глаза, когда он привезет меня обратно? Они же будут шептаться за спиной, кидать косые взгляды, а может, и в лицо плюнут.

Я чувствовала себя маленькой, забитой собачонкой, которую подобрал на улице богач. Кто я теперь для них?

Я искоса посмотрела на Родиона. Он шел так, будто весь мир принадлежал ему, и ему было абсолютно плевать на мнение окружающих. А мне — нет. Мне было жизненно важно, чтобы обо мне не думали гадости. Но разве это имело значение, если я уже попала в этот капкан?

Я сжала его пальцы чуть крепче, чувствуя, как внутри нарастает паника. Если он привезет меня обратно вечером, деревня сожрет меня живьем. Они будут строить догадки, их фантазия превратит эту поездку в нечто грязное и постыдное.

«Я ведь просто Нюта», — твердила я себе, пытаясь удержаться за этот привычный образ. Но, глядя на его уверенную спину, я понимала, что та Нюта, которая работала на ферме и ходила в старой куртке, осталась там, на обочине, вместе со своими страхами перед соседями. Теперь я была чем-то другим. Его парой? И этот статус пугал меня до дрожи, потому что в моей маленькой, ограниченной вселенной за такое клеймо карали жестче, чем за любое преступление. Я была в ужасе оттого, как быстро моя тихая, предсказуемая жизнь рассыпалась в прах, уступая место чему-то пугающе чуждому.

Я машинально перебирала ногами, следуя за ним к внедорожнику, и каждая секунда приближала меня к границе, за которой пути назад в мою привычную безопасную серость уже не будет. Деревенские сплетни, которые раньше казались мне чем-то скучным и неприятным, теперь представлялись настоящим судом, на который меня уже заочно осудили. Кто поверит, что я не хотела этого? Кто поверит, что я сама, дрожа, вложила свою руку в руку зверя?

— Ты чего притихла? — Родион остановился у двери машины и посмотрел на меня своим проницательным, тяжелым взглядом, будто читал мои мысли как открытую книгу.

Я вздрогнула, пытаясь натянуть на лицо подобие спокойствия, хотя внутри всё дрожало.

— Ничего, — тихо ответила я, пряча глаза. — Просто… в деревне все видели. Теперь они будут думать… бог знает что.

Он молчал несколько долгих секунд, а потом его губы тронула легкая, ироничная улыбка, но в глазах не было ни капли насмешки.

— Ты боишься их мнения, Аня? — он слегка наклонился, сокращая дистанцию. — Людей, которые годами наблюдали, как ты гнула спину за копейки, и ни разу не протянули руку помощи, когда тебе было по-настоящему плохо? Тех, кто ждет любой возможности, чтобы перемыть тебе косточки, лишь бы не думать о собственной никчемности?

Я опустила голову еще ниже, чувствуя, как его слова бьют точно в цель. Он был прав, и от этого осознания стало еще больнее.

— Пусть думают, — отрезал он, открывая передо мной дверь машины. — Дай им повод для разговоров. Через пару недель они будут не сплетничать, а бояться посмотреть в твою сторону. А теперь садись. Мы теряем время, а я, как уже говорил, жутко голоден.

Я осторожно опустилась на кожаное сиденье, чувствуя себя совсем нелепо в этом роскошном салоне. Он захлопнул дверь, и я осталась одна в тишине, наблюдая, как он обходит машину. Моё сердце колотилось, но уже не только от страха перед ним, но и от странного, почти пьянящего осознания: больше мне не нужно было быть «удобной Нютой». Этот человек — монстр, зверь, похититель — был единственным, кто сейчас видел во мне не просто работницу, а кого-то, за кого он готов сойтись в битве с целым обществом. И этот факт, при всей его чудовищности, впервые в жизни давал мне право… не бояться их.

— Есть что-то, что бы ты хотела поесть? — спросил он, выруливая на трассу.

Я просто покачала головой. Сказать «пиццу» или «мясо» казалось немыслимым — голос попросту застрял бы в горле. Я снова посмотрела на свои руки, на засаленные рукава куртки, на грубые ботинки, покрытые слоем засохшей грязи и навоза. В салоне стоял тонкий, изысканный запах его парфюма — нечто горькое, древесное и дорогое. На контрасте с ним я чувствовала себя как оживший мусор. Разве может он, такой лощеный и сильный, ходить куда-то вот с такой, как я? Это было унизительно.

Он заметил мой взгляд. Его лицо на миг стало задумчивым, он достал телефон и набрал номер, приказав мне нервничать и жестом показав, что все будет хорошо.

— Привет, Оль. Есть просьба. Нужно подобрать женскую одежду. Много, самой разной, простой, а не как ты любишь, — скомандовал он в трубку. — Да, случилось, я пару встретил.

Он отодвинул телефон от уха и поморщился, видимо, отвечая на целый шквал эмоций на том конце провода. Пока я пыталась осмыслить услышанное — «пару», «одежда» — он неожиданно навел на меня камеру. Клик. Вспышка телефона полоснула по глазам сильнее, чем утреннее солнце.

— Сейчас пришлю фото, не пугайся, просто привези как можно скорее, мы через час будем у меня, — закончил он и отключился.

Мне стало дурно. Фото? Он отправил мое фото? Я представила, как какая-то красивая, ухоженная женщина рассматривает на экране это пугало: нечесаные волосы, пятна на старой куртке, испуганные глаза. Я чувствовала себя так, будто меня выставили на всеобщее посмешище. Стыд обжег лицо, я втянула голову в плечи, мечтая стать невидимкой.

— Не переживай, Оля — моя подруга и помощница, она поможет во всем, — сказал он, заметив, как я сжалась в комок.

Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Внутри все кипело от бессилия. Я не собиралась никуда ехать, не собиралась менять свою жизнь, а теперь… теперь я уже «пара», которую нужно «одеть». Я была в ужасе оттого, как легко он распоряжается моим временем, моим внешним видом и моим местом в этом мире. Но, честно говоря, больше всего меня пугало то, что где-то в глубине души, под толстым слоем унижения и страха, я с пугающей силой желала, чтобы эта Оля привезла что-то действительно красивое. Просто чтобы посмотреть на себя в зеркало и — хотя бы на секунду — перестать чувствовать себя тем самым мусором в дорогом автомобиле.

Город накрыл нас волной шума и движения, как только мы миновали стелу на въезде. После бесконечной тишины деревни и пустоты полей всё здесь казалось нереально ярким, праздничным и огромным.

Я не могла оторваться от окна. От моего дыхания запотело стекло, но мне было всё равно. Сердце колотилось в такт мелькающим огням витрин и бесконечному потоку машин. Это был не тот серый, полупустой райцентр, где я была восемь лет назад с отцом. Это был настоящий, дышащий огнями город. Огромные рекламные экраны на фасадах зданий, стеклянные высотки, в которых, как в гигантских зеркалах, отражалось закатное небо, широкие проспекты, по которым неслись автомобили, словно стремительные речные потоки.

— Боже мой… — выдохнула я, почти вжимаясь носом в стекло.

У меня кружилась голова. Сколько людей! Сотни, тысячи прохожих, каждый из которых куда-то спешил, смеялся, просто жил своей жизнью, не ведая о существовании фермы, навоза и моих ежедневных страхов. Внутри меня что-то проснулось — то, что я долгие годы пыталась затоптать в себе: простая, детская радость и жгучее любопытство. Я смотрела на высокие фонтаны, на группы подростков с яркими волосами, на то, как солнце плавно окрашивает город в неоновые цвета. Это было похоже на декорации к фильму, который я видела когда-то давно, в другой, счастливой жизни с родителями.

Я чувствовала себя маленькой песчинкой в этом вихре жизни, и, как ни странно, это ощущение не пугало, а дарило странное облегчение. В этом шуме, в этой толпе я вдруг почувствовала себя… собой. Не сиротой с фермы, не собственностью оборотня, а просто человеком в большом мире.

Я чувствовала на себе взгляд Родиона. Украдкой посмотрела на него и увидела, что он улыбается. Это была мягкая, почти отеческая улыбка, в которой не было ни капли той хищной властности, что проявлялась утром. Он наблюдал за моим восторгом, и мне показалось, что он видит всё — и мою забитость, и мою внезапную жажду этой красоты.

Меня накрыло волной счастья, такой непривычной и острой, что на глаза навернулись слезы. Я вцепилась пальцами в обивку двери, боясь, что если я моргну, этот город исчезнет, а я снова проснусь в своей темной комнате на краю леса.

— Тут так красиво, — прошептала я, не обращаясь ни к кому конкретно, просто констатируя чудо.

Впервые за эти тяжелые сутки я не думала о волках, о сносе фермы или о том, что обо мне скажут деревенские. Я просто смотрела на город, и мне казалось, что он обещает мне что-то новое. Что-то, чего я до сих пор боялась даже пожелать.

Мы остановились у высотного дома, который уходил вершиной прямо в облака. Фасад переливался стеклом и сталью, во дворе всё было идеально чисто, а по дорожкам прогуливались люди в такой одежде, какую в деревне видели только по телевизору.

Родион помог мне выйти, протянув руку. Я взглянула на свои пальцы — обкусанные, в въевшейся грязи, с короткими, неровными ногтями — и, вспыхнув от острого приступа стыда, спрятала их в рукава куртки. Я знала, как плохо я выгляжу. Я чувствовала себя грязным пятном на холсте этого безупречного мира.

— Не переживай, я не брезгливый, — он усмехнулся, и в его глазах блеснуло что-то понимающее. — Да и приведем тебя в порядок быстро.

Я шла за ним, стараясь ступать неслышно, хотя мои тяжелые ботинки казались мне невыносимо громкими на идеальном гранитном полу подъезда. Здесь пахло дорого, прохладой и какими-то цветами. Я постоянно оглядывалась, ожидая, что кто-то сейчас выйдет, посмотрит на меня и закричит: «Тебе здесь не место!».

Лифт напугал меня своей тишиной и скоростью. Когда двери плавно разошлись на нужном этаже, я замерла, боясь сделать шаг. Его квартира была огромной, обставленной без выделяющегося богатства, никакой лепнины или золота, которые я видела по телевизору, но видно было, что вещи дорогие . Столько свободного места я видела только в журналах из сельской библиотеки. Огромные панорамные окна выходили на город, который сейчас сиял миллионами огней. Здесь всё было из стекла, мрамора и холодного металла.

Я зашла внутрь, и пространство будто начало давить на меня своей стерильностью. Куда бы я ни посмотрела, я видела несоответствие: мои грязные подошвы на светлом паркете, мой взлохмаченный вид на фоне строгих геометрических линий дизайна. Я казалась себе замарашкой из сказки, которая случайно попала в замок к принцу, только принцем здесь был хищник, а сказка отдавала чем-то тревожным.

Я остановилась посреди гостиной, не смея присесть на белоснежный диван. Мне хотелось съежиться, стать меньше, чтобы не так сильно портить этот безупречный интерьер своей изможденной фигурой.

— Тут так… светло, — прошептала я, чувствуя, как внутри нарастает паническое желание спрятаться в самый темный угол.

Я остро ощущала каждое пятнышко на своей одежде, каждый волосок, выбившийся из прически. Я была абсолютно, катастрофически не на своем месте. И мне было до боли обидно: неужели я всегда настолько жалко выгляжу, когда выхожу за пределы своего хлева? В этот момент я впервые по-настоящему осознала, насколько огромен мир, где живут нормальные люди, и как далеко я от них находилась.

Родион подошел чуть ближе, и я невольно сделала шаг назад, вжимаясь в спинку стула. Он выглядел смущенным, что было мне совсем не свойственно видеть в человеке, который еще час назад вел себя как хозяин мира.

— Нюта, — начал он, глядя куда-то в сторону, — я не хочу тебя обидеть. Поверь, это… просто гигиена. Тебе нужно в душ. Оля скоро принесет одежду, и вряд ли ты захочешь надевать чистое на… себя немытую.

Я опустила глаза, чувствуя, как лицо заливает жар. От осознания того, что чужой мужчина, пусть и пугающий, обсуждает со мной такие интимные вещи, мне хотелось провалиться сквозь пол. В моей жизни никто никогда не говорил со мной о чистоте, никто не заботился о том, удобно ли мне. Я всегда была чем-то вроде элемента декора фермы — невидимая, грязная, привычная. А тут…

— Да, хорошо, — выдавила я, боясь поднять взгляд.

Он откашлялся, явно понимая мое состояние, и добавил:— Не переживай. Я не буду подглядывать. И приставать — тоже... Хотя и хочется.

Он провел меня в ванную, которая сияла так, что я боялась дышать, чтобы не оставить след на зеркале. Выдал стопку полотенец, шампуни в тяжелых флаконах, гель… Все это пахло чем-то неестественно роскошным. Каждая вещь здесь кричала о том, что я здесь лишняя. Чужой человек в чужом мире.

— Пользуйся всем и не стесняйся, — бросил он, уже отворачиваясь.

Я осталась одна, дрожащими пальцами касаясь дверной ручки. В этот момент раздался звонок в дверь.

— А вот и Оля, — послышался голос Родиона. Я испугалась, что сейчас войдет кто-то еще, что мне придется объясняться, почему я не моюсь, почему я такая несуразная.

В прихожей послышался женский смех и цокот каблуков. На пороге возникла женщина — стильная, яркая, пахнущая так, как пахнут только люди из рекламы. Она перевела взгляд на меня, и я, съежившись, попыталась прикрыть руками дыру на локте своей старой куртки.

— Ого, — протянула она, внимательно рассматривая меня. — Тут, конечно, много работы, но уже вижу, что она очаровашка.

Ее тон был покровительственным, и мне стало еще неуютнее. Я чувствовала себя лабораторной мышкой, которую обсуждают при мне.

— Хорошо, займись ей, — сказал Родион, глядя на меня с какой-то странной мягкостью, которая меня скорее пугала. — У вас час. Не переживай и не бойся её, она суетливая, но добрая.

Он улыбнулся — впервые я видела у него такую улыбку, почти человеческую, — и вышел. Щелчок входной двери прозвучал для меня как удар гонга. Я осталась наедине с чужой, красивой женщиной в стерильно-белой квартире, и мне было безумно страшно от того, что она будет со мной делать дальше.