Серебряная волчица: Мой альфа отверг меня

Трещина

Кулон горел.

Не метафорически — он буквально обжигал кожу моей ладони, оставляя красный след в форме луны, но я не отпускала. Его свет был тусклее, чем прежде. Серебряная сфера вокруг нас сжалась до размера шатра, и за её пределами тьма била волнами, словно чёрное море в шторм.

Я тащила Лукаса за собой.

Один шаг. Потом второй. Песок Врат цеплялся за ноги, тяжёлый, как расплавленный смоль, словно сам мир не хотел отпускать нас. Лукас был мёртвым грузом, его голова закинулась назад, губы посинели, а чёрный шрам на груди пульсировал в такт далёкому, зловещему биению — сердцу Эдрика, что где-то в этой тьме билось мёртвой кровью.

— Ещё немного, — прошептала я ему, хотя он не слышал. — Ещё несколько шагов. Я не оставлю тебя здесь. Я не…

Мой голос сорвался.

Почему? Почему я не могла просто отпустить его? Он отверг меня. Он разрушил мою жизнь. Он стоял на коленях в грязи и позволил мне умереть внутри. И всё же каждая клеточка моего тела кричала, что он — мой. Что без него я не целая.

Кулон дернулся. Резко, болезненно, указывая в сторону.

Я подняла глаза.

Впереди, посреди бесконечного чёрного пустоши, зияла трещина. Не в земле — в самом воздухе. Она была вертикальной, узкой, словно кто-то взял ножницами разрезал ткань мира. Сквозь неё пробивался свет. Настоящий свет — не серебряный и не красный, а тёплый, золотистый, с запахом сосен и дождя. Запах дома. Запах Запретного Леса.

Выход.

Моё сердце забилось чаще. Я рванулась к трещине, таща Лукаса за плечи, чувствуя, как когти впиваются в его куртку, рвут кожу. Прости. Прости. Просто живи.

— Думаешь, я не вижу? — голос Эдрика ударил мне в затылок, холодный, как лезвие.

Я не обернулась. Не могла. Каждая секунда на счету.

Тьма за спиной сгустилась. Я чувствовала, как она поднимается волной, готовая обрушиться. Кулон взвизгнул — звук, какого я от него никогда не слышала, — и свет вспыхнул в последний раз, ослепительно, отчаянно.

— Беги, дитя, — прошептал голос в моей голове. Не Эдрик. Не Эйрик. Женский. Тёплый. Знакомый до боли. — Беги. Но помни: дверь открыта лишь для одного.

Мать.

Я замерла на полушаге от трещины. Для одного?

Нет. Нет, я не оставлю его. Я не…

— Эмбер.

Голос был слабым, едва слышным, но он прозвучал рядом с самым ухом. Я резко обернулась.

Лукас открыл глаза.

Они были не чёрными. Не красными. Ярко-голубыми. Живыми. Усталыми до предела, но его.

— Ты… — выдохнула я, и слёзы, предательские, глупые, хлынули по щекам. — Ты пришёл в себя. Мы почти у выхода. Держись, Лукас. Держись за меня.

Я попыталась поднять его, но его тело было слишком тяжёлым. Проклятие высосало из него всё.

— Слушай, — прохрипел он, и его пальцы сжали мою руку с такой силой, что я ахнула. — Я… я видел. Всё это время, пока был внутри. Я видел его план. Он… он не просто хочет вернуться. Он хочет родиться заново. В моём теле. Через проклятие. Через…

Он закашлялся, и изо рта хлынула чёрная слюна.

— Через меня, — закончила я, чувствуя, как кровь стынет в жилах. — Ты — сосуд. А я — ключ. Мать говорила.

Лукас кивнул, его лицо исказилось от боли.

— Трещина… для одного, — выдохнул он, глядя на светящийся разрез в воздухе. — Я чувствую. Она ведёт… наружу. Но если мы оба попытаемся… она сомкнётся. И мы останемся здесь. Навсегда.

Я покачала головой, хватая его за плечи.

— Тогда найдём другой путь. Я не оставлю тебя. Ты слышишь? Я уже оставила тебя однажды, на Круге. Я не повторю это.

Он посмотрел на меня, и в его глазах плескалась боль, любовь и нечто такое твёрдое, что мне стало страшно.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

Время остановилось.

Я не слышала шёпота Врат. Не чувствовала тьму за спиной. Было только это — его голос, его глаза, его слова, которые он не имел права произносить, потому что они разрывали меня на части сильнее любого проклятия.

— Не говори так, — выдохнула я. — Не сейчас. Не когда мы…

— Именно сейчас, — он улыбнулся. Слабо, с горечью, но улыбнулся. — Потому что если не сейчас — может, не будет шанса.

Он поднял руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были ледяными, но прикосновение обжигало сильнее огня.

— Прости меня. За ту ночь. За каждую ночь. За то, что не смог защитить тебя тогда. Но я защищу сейчас.

И тогда он толкнул меня.

Не сильно. Не жестоко. Нежно. Как танец. Как прощание.

Я отлетела назад, в свет трещины, и мир вокруг сжался до белой точки. Последнее, что я увидела — его лицо. Его голубые глаза. Его губы, произносящие беззвучно: «Живи».

— ЛУКАС!!!

Мой крик разорвал Врата.

Свет поглотил меня.



Я упала на землю. Настоящую. С влажной травой, с запахом дождя и сосен, с холодным ветром, что бил в лицо живым, человеческим ударом.

Вокруг меня стояли Каэль, Лира, Эйрик. Их глаза были широкими, полными неверием. За их спинами — воины Северной Стаи, всё ещё на коленях. Тело Торвина лежало в луже чёрной крови. Сара — где-то в стороне, плача.

Но я не видела их.

Я видела лишь то, что осталось позади.

Трещина в воздухе — над полем боя — сжималась. Свет внутри неё гас. И в последней вспышке я увидел его.

Лукас. Стоящий на коленях в чёрном песке. С мечом в руке — тем самым, что он уронил на берегу Старой Реки. Он поднял голову, и его глаза встретились с моими сквозь границу миров.

И тогда, за его спиной, из тьмы возникла рука Эдрика. Огромная. Скелетная. Готовая сомкнуться.

Трещина закрылась.

Я осталась одна.

На коленях. В грязи. В свете луны, что снова смотрела на мир холодной, безразличной красотой.

Я подняла голову и завыла.

Не человеческим голосом. Не волчьим.

Голосом той, кто потеряла половину своей души.