Он привёз меня к себе домой.
Я сопротивлялась — судорожно, почти безнадёжно. Ногти скользили по его предплечьям, голос срывался в хриплый шёпот: «Отпусти… не надо…» Он не реагировал. Ни на мольбы, ни на слабые удары. В его движениях — ни тени сомнения, ни намёка на колебание.
Резким, отточенным движением он подхватил меня, перекинул через плечо. Я ударилась лбом о твёрдую поверхность его спины, почувствовала, как кровь приливает к лицу, как стыд обжигает изнутри.
Шаги гулко отдавались в просторном холле. Где‑то сбоку мелькнула фигура — прислуга. Взгляд, мгновенно опущенный вниз. Ни слова. Ни звука. «Я ничего не видел».
Он внёс меня в гостиную. У камина стояло массивное кресло из тёмной кожи — холодное, бездушное. Он опустил меня туда с той же невозмутимой точностью, с какой ставит на м
