Пальцами он скользнул вниз, к запястью, обхватили его — не крепко, но так, что я почувствовала: вырваться невозможно. Владимир приподнял мою руку, провёл большим пальцем по внутренней стороне ладони, где кожа была особенно чувствительной, почти болезненно нежной. Это было не лаской — а откровением, раскрывающим тайные струны моего существа, о которых я сама не подозревала.
Я застонала — отчаянно, беспомощно, пытаясь сжать пальцы, найти опору, но он не позволил. Его рука продолжала исследовать, ласкать, дразнить — то едва касаясь, то чуть усиливая нажим, то снова отступая, оставляя меня в мучительном ожидании, в этом сладостном безвоздушном пространстве между «ещё» и «уже».
— Ты такая отзывчивая, — прошептал он, и в его голосе звучало не торжество, а почти религиозное благоговение.
Я
