Омская исправительная колония особого режима.
Владимир Абрамов сидел на краю железной койки, прикрученной к бетонной стене, как будто приросшей к ней за три года, что он провёл в камере три на четыре метра. Стены — грубый бетон, до середины окрашенный в грязно-зелёный цвет, выше — серая побелка, осыпающаяся пятнами, будто старая кожа, отторгающая сама себя. Под потолком — узкое оконце, забранное решёткой, заляпанное грязью и изморозью, пропускающее скупой столб дневного света, в котором кружились пылинки, как осколки погасшего времени. Запах — затхлость, дезинфекция, металл, человеческое отчаяние, въевшееся в стены, как соль в губу.
Он почти не лежал. Спал сидя, прислонившись головой к холоду бетона, будто боялся, что сон станет слишком глубоким — и он снова провалится в ту самую пустоту
