— Ты можешь мне не верить, не нужно, — сказал он, и его голос, обычно такой резкий, будто лезвие, теперь звучал тише, как будто внутри него что-то треснуло. — Вера требует слепоты. А ты не слепая. Ты никогда ею не была. Поэтому я не прошу тебя верить мне на слово.
Я замерла. Владимир опустил руку, только что касавшуюся моих губ, и провёл пальцами по моей щеке. Это было не требование, не прикосновение собственника — это было почти… благоговение. Нежность, которую я не ожидала увидеть в нём. Она поразила сильнее, чем всё, что он делал до этого.
— Я прошу тебя только наблюдать, — продолжил он. — Смотреть, что я сделаю. Не с Филом. С собой.
Я не дышала. Он говорил не о власти, не о мести — он говорил о себе. О том, что ломается. И что готов меняться из-за меня.
— Все эти годы я строил с
