Владимир слушал Цыгана, и его мысли, отточенные годами юридических баталий и тюремной изоляции, мгновенно выстроили чёткую, железную логическую цепь. Грошев. Его ненависть была личной, почти интимной. Ему нравилось не просто унижать, а методично ломать, напоминая о том, что всё потеряно навсегда. Но даже для Грошева, с его властью в пределах этой колонии, были непреодолимые пределы.
— Ты прав, Цыган, — произнёс он, голос стал тише, но твёрже, жестче, как в былые времена на совете директоров. — Его нет. И это неспроста. Но твоя догадка про шофёра… это фантазия. Красивая, но невозможная.
Он медленно прошёлся по камере, его шаги глухо отдавались по бетонному полу.
— Я — пожизненный. По статье 105, часть 2. Несколько убийств, особо тяжкое. Колония особого режима. Меня держат отдельно не из
