Сердце на льду

Живи, чтобы жить

Сена.

Не проходит и получаса после звонка Курту, как он уже появляется на пороге полицейского участка. Встревоженный взгляд, взъерошенные волосы и сбившееся дыхание говорят о том, что он не раздумывая бросил всё и помчался сюда. В груди разливается приятное, будоражащее тепло — я ему небезразлична. Это осознание отодвигает на задний план страхи о том, что в комплексе узнают о моём аресте и выкинут из программы.

Пока Курт преодолевает короткое расстояние от входа до нас, его аура буквально заполняет собой каждый сантиметр помещения. Он движется уверенно и грациозно, словно хищник, заставляя женские взгляды прилипать к нему, а мозги — отключаться. Я краем уха слышу, как напарница офицера Хэмсворта восхищённо и с долей шока произносит:

— Мисс Золотова, это и есть ваш отец? — её взгляд маслянисто скользит по подтянутой фигуре Максвелла сверху вниз.

— Крёстный! — выпаливаю первое, что приходит в голову.

— То есть он вам не родственник? — инспектор подозрительно сощуривается, переводя взгляд с меня на Курта, пока его напарница откровенно пускает слюни на моего «папочку».

— Но… мы очень близки! — с наигранным возмущением добавляю я. — Он заменил мне отца и старшего брата!

Максвелл наконец-то оказывается рядом, но вместо того, чтобы разобраться в чем дело или высказать мне всё, что он думает о моей проблемной заднице, Курт порывисто сгребает меня в охапку и, плотно прижав к твердой груди, спрашивает:

— Ты в порядке? — голос звучит хрипло, а колотящиеся сердце под моей щекой сигнализирует о его диком волнении.

— Да-а… — я утыкаюсь лицом в его джемпер, вдыхая знакомый аромат парфюма и кожи. Любимый запах. Мы никто друг другу официально, но уже столько раз обнимались, ночевали вместе и даже однажды целовались, что он мне стал уже родным.

Всё это так запутанно, неправильно… и безумно приятно.

— Хм, действительно крёстный… — Миранда мечтательно закатывает глаза и продолжает пялиться на Курта. — Если вы наш новый Вито Корлеоне, обещаю вам лучшую камеру.

— Что? — Максвелл непонимающе смотрит на неё.

— Миранда, принеси бумаги и заканчивай с этим! — резко осаживает её Хэмсворт, и женщина нехотя удаляется.

Офицер переводит взгляд на нас и сухо произносит:

— Итак, «крёстный отец», я в это не верю. Скорее всего, она назвала вас потому, что доверяет. Впрочем, мне плевать — главное, чтобы кто-то внёс залог.

— Залог?!

— В чем её обвиняют?

Ошеломлённо выпаливаем мы одновременно, на что Хэмсворт устало вздыхает и монотонно зачитывает:

— Мисс Золотова состоит в группе уличных танцоров, которые предположительно замешаны в распространении наркотиков среди молодёжи.

Курт медленно оглядывает меня с головы до ног и тихо произносит:

— Я думал, уличные танцоры выглядят несколько иначе…

— У тебя устаревшая информация! — фыркаю я раздражённо, сложив руки на груди, а затем снова обращаюсь к инспектору. — Я не знаю ни о каких наркотиках! Я фигуристка! Мне не нужны проблемы!

Хэмсворт раздражённо машет рукой полицейскому у входа:

— Кэвин, уведи её в камеру!

— За что?! Вы не имеете права! Я же ничего не сделала! — начинаю протестовать я, чувствуя, как сердце уходит в пятки от страха и неизвестности.

— Подождите! У вас нет доказательств! — Курт инстинктивно загораживает меня собой.

— Есть улики и свидетельства причастности членов её команды к сделке с наркоторговцами. То, что мисс Золотова была не в курсе планов своих друзей, никак не доказано. Поэтому…

— Сколько? — резко перебивает его Курт.

— Что?! — я перестаю вырываться и замираю в жёстких руках полицейского. Он больно выкручивает мои запястья за спиной так, что я едва могу пошевелиться. — Курт, я не виновата! Они просто вымогают деньги за невиновного человека!

Хэмсворт спокойно кивает в сторону дальней двери:

— Пройдёмте в переговорную комнату.

Полицейский начинает тащить меня в сторону камер временного содержания. Я пытаюсь вырваться из его цепких рук, но безуспешно. Курт делает шаг следом за мной:

— Пожалуйста… Не причиняйте ей боль! — голос Максвелла становится угрожающе низким.

Офицер тут же хватает его за локоть, не позволяя забрать меня из лап молокососа выкручивающего мне руки:

— В ваших же интересах не мешать сотрудникам полиции выполнять свою работу. С вашей «дочерью» ничего не случится! — мой статус он выделяет особенно язвительно.

Курт несколько секунд сверлит полицейского таким взглядом, в котором молчаливо обещает скрутить бедному парню шею, если он оставит на мне хоть один синяк, но потом принимает правила игры и уходит прочь за следователем.

Я перестаю сопротивляться и покорно позволяю увести себя в обезьянник, где, к счастью, пока никого нет. Докатились, мама: одна дочь залетела в восемнадцать, другая в этом же возрасте угодила за решётку. Не семья, а готовый сценарий для реалити-шоу о трудных подростках.

По ощущениям, провожу в камере минут сорок. За это время ко мне успевают подселить милого бомжа, напевающего серенады на французском, и колоритную цыганку с ярким платком и внимательным взглядом.

– Что? На живца взяли? Не распознала оборотня? – спрашивает она с усмешкой на ломаном английском.

– Izvinite, no ya vas ne ponimayu, – отвечаю я по-русски, надеясь пресечь разговор на корню.

– Russkaya chto li?

Черт! Могла бы догадаться, что и она иммигрантка. Пока мучительно размышляю, как отвязаться от назойливой соседки, та уже с энтузиазмом пересаживается ближе ко мне.

– Davno ne vstrechala russkih prostitutok, ty kak zdes', dochen'ka? Nedavno priekhala?

– Ya ne prostitutka… – обиженно мямлю я. – Eto moy scenicheskiy obraz, ya figu... – резко замолкаю и обречённо добавляю: – tancovshchica.

Звучит это примерно так же убедительно, как знаменитое оправдание «я не шлюха, я актриса, просто не поступила».

– A ya smotryu i dumayu: odeta kak babochka, a dusha chistaya, nevinnaya, – продолжает цыганка, не замечая моего нежелания общаться. – Daj ruku pogadayu.

– Net, spasibo, ya v takie veshchi ne veryu.

– Nikto ne verit, da tol'ko u vseh sbyvaetsya.

– Spasibo, ne nado.

– Ladno. No bud' ostorozhna: bol'shaya otvetstvennost' tebya zhdyot. Ne kazhdyj spravitsya.

Она фразу как бы невзначай, и я прекрасно понимаю, что это дешёвая манипуляция, но любопытство берёт верх:

– Kakaya otvetstvennost'?

Цыганка мягко касается ладонью моей груди, и я чувствую тепло её руки сквозь тонкую ткань купальника.

– Tyazhyoloye chto-to vot zdes'. To li kamen', to li grust' velikaya… – Она пристально смотрит мне в глаза и тихо добавляет с загадочной улыбкой: – Lyubov' budet bol'shaya. Da tol'ko poteryayesh' i yeyo, i vse svoi pobedy.

– Kak mozhno pobedy poteryat'? – спрашиваю раздражённо. Её слова звучат слишком расплывчато и нелепо.

– Ne znayu, dochen'ka. Chto vizhu — to i tolkuyu… Vspyshka budet i pustota. Zanovo nachinat' vse pridotsya…

– Bred! – фыркаю я и скрещиваю руки на груди.

– No on ryadom budet. Ty glavnoye ne ottalkivay ego…

– Мисс Золотова, на выход! – рявкает уже знакомый мне полицейский по имени Кевин и начинает открывать дверь камеры.

Я послушно встаю и направляюсь к выходу. Переступая порог камеры, вдруг ощущаю странное давление в груди — будто что-то важное оставляю здесь навсегда.

– Spasibo! – неожиданно для себя оборачиваюсь к цыганке и улыбаюсь ей благодарно. – Kak vas zovut?

– Yada, dochen'ka.

Посылаю ей лёгкий кивок на прощание и следую за полицейским к выходу.

***

– Забирайте! – Хэмсворт широким жестом указывает на меня.

Максвелл в бешенстве: глаза мечут молнии, кулаки сжаты до белых костяшек и вздувшихся вен. Стоит мне только приблизиться к нему, как он грубо хватает меня за локоть и стремительно ведёт к выходу. Мы проходим мимо нескольких столов и кабинетов; сквозь полуоткрытые жалюзи замечаю Марту и Дона — они сидят с понурыми лицами и нехотя отвечают на вопросы следователя. Тот сердито трясёт перед ними какой-то папкой и явно давит авторитетом.

– Это мои друзья… – тихо всхлипываю я, бросая обеспокоенный взгляд в сторону стеклянного кабинета. – Я не верю, что они виновны…

– Мисс Золотова, вас это не должно волновать! – громко пресекает моё нытьё офицер Хэмсворт, шагающий следом за нами.

– Вы их посадите?

– До свидания, мисс Золотова! – резко фыркает он вместо ответа и нажимает кнопку вызова лифта — очевидный намёк на то, что нам пора сваливать отсюда как можно скорее.

— Сена, тебе мало проблем? — раздражённо шипит Курт, до боли сжимая моё запястье.

Понимаю, я сейчас явно не в том положении, чтобы качать права, но, глядя на ребят, которые приняли меня в свою команду, помогли освоиться в чужом городе и стали для меня семьёй, чувствую себя последней дрянью. Я просто уйду и продолжу жить дальше, а они будут отдуваться за преступление, которого не совершали. В груди тяжело и гадко, будто я только что предала самых близких.

— Их ведь отпустят? — спрашиваю тихо, — Они обычные студенты, как и я. Мы даже не организаторы фестиваля!

— Полиция разберётся! — резко отрезает Курт и грубо затаскивает меня в лифт.

Как только мы выбираемся из душного участка на улицу, Максвелл окончательно теряет терпение и выплёскивает наружу всё, что накопилось за время моего задержания:

— Это что сейчас, мать твою, было?! Ты хоть один день можешь прожить без неприятностей?!

— Я не виновата! — огрызаюсь я, чувствуя, как гнев начинает закипать внутри.

— Но почему-то именно ты оказалась в полиции! Уличные танцы? Ты вообще в своём уме? Тебе мало адреналина на льду?

— Ты не понимаешь...

— Да уж, тут ты права! — Курт разводит руками и раздражённо хлопает ими по бокам. — Я реально не понимаю! Ты талантливая фигуристка, у тебя есть всё, чтобы взять олимпийское золото. Но вместо этого ты постоянно влипаешь в какие-то мутные истории! Неужели так сложно прожить без ночных вылазок на лёд и подпольных тусовок с наркодилерами?

— Там не было никаких нарко...

— Сена, хватит! Я не смогу постоянно вытаскивать тебя из дерьма!

— Тебя никто не заставлял приезжать! — выплёвываю я обиженно, чувствуя себя одновременно и виноватой, и оскорблённой. Да, он прав во всём. Но разве я специально ищу проблемы? Я всегда была дисциплинированной спортсменкой. Просто жизнь пошла по другому сценарию. Уличные танцы — единственное место, где я могу быть собой, где наконец-то дышу полной грудью.

Стою напротив него, скрестив руки на груди и испепеляя взглядом, полным презрения и обиды.

— Ты сама сказала копам позвонить мне. Какого хрена я должен был делать? Игнорировать? — обречённо выдыхает Курт.

— Сказал бы, что занят, — бросаю я, делая вид, что мне абсолютно плевать на его присутствие.

Курт морщится, пытаясь подобрать подходящий ответ на мою глупость, но его спасает телефонная вибрация в кармане джинсов. Он отворачивается и отходит ближе к машине; говорит негромко, но я всё равно улавливаю обрывки разговора:

— Да?.. Извини… задержался немного… Нет-нет, всё нормально уже… Не жди меня, ложись спать…

«Не жди меня? Ложись спать?» Моё лицо мгновенно вспыхивает от злости и ревности. Пока я сидела в душном кабинете и слушала тупые угрозы от плохого копа Фрэнка, этот козёл развлекался с какой-то девицей.

Вот кабель!

У меня нет никакого права ревновать его. Но сегодня я уже нарушила столько законов и моральных норм — одним больше или меньше уже не играет никакой роли. Пока внутри меня закипает яростная лава обиды, Курт заканчивает разговор и коротко приказывает:

— Садись в машину.

Я молча подчиняюсь. В конце концов, в замкнутом пространстве мне будет проще его придушить.

Мы трогаемся с места в полной тишине. Напряжение между нами такое густое и тяжёлое, что его почти можно потрогать пальцами. Если бы кто-то рисовал нас сейчас для комикса, из ушей Курта точно шёл бы пар.

Я не выдерживаю и бросаю свой первый саркастичный снаряд в его сторону:

— Извини, что выдернула тебя из-под тела знойной красотки.

Курт молчит, делая вид, будто не услышал — взгляд его прикован к пустой дороге.

— И как она? Горячая штучка? Хотя, наверное, не настолько, раз ты бросил её в постели из-за звонка какой-то малолетки, — усмехаюсь я, бросая на него вызывающий взгляд.

— Она достаточно горяча. А теперь закрыли тему!

Ауч! Так грубо и властно отвечает он, и я чувствую, как низкие вибрации его голоса мгновенно отзываются в моём теле приятной дрожью, заставляя невольно сжать колени.

Чёрт возьми, а мне нравится выводить его из себя.

— И что у вас с ней? Вы пара?

— Не твоё дело.

— Если это просто секс, то оставлять её ночевать у себя — не самая умная идея. Утром она уже придумает имена вашим будущим детям, знаешь ли…

— Сена, ты сейчас серьёзно?! — резко взрывается он и со всей силы хлопает ладонями по рулю. — Ты будешь мне предъявлять за то, что я трахаю другую, лишь бы перестать наконец дрочить на тебя?!

— …

В салоне повисает глухая тишина. Я застываю, не в силах выдавить ни слова. Признаю: ему удалось меня заткнуть. От такого откровения охренели мы оба.

— Дерьмо! — выпаливает Курт, понимая, что сорвался и ляпнул лишнего. Я задерживаю дыхание, пока он резко сворачивает на обочину, глушит мотор и выскакивает наружу, так стремительно, будто машина охвачена огнём. Впрочем, огнем охвачена сейчас именно я: лёгкие горят, сердце колотится. Курт нервно шагает по траве вдоль дороги, трёт ладонью щетинистое лицо и тихо матерится себе под нос.

Несколько секунд наблюдаю за ним сквозь стекло и выхожу следом. Воздух на улице прохладный и влажный, пахнет ночной свежестью и мокрым асфальтом. Звук сверчков тревожно зудит в ушах.

— Курт?

— Сена, бл*дь, не сейчас!

— Но нам нужно поговорить…

Он резко разворачивается ко мне лицом. В глазах пылает ярость вперемешку с отчаянием:

— О чём? О чём, нахер, ты хочешь поговорить?! О том, что я помешался на тебе? Что схожу с ума от желания поцеловать тебя? Что даже когда трахаюсь с другой, могу кончить только тогда, когда представляю тебя на её месте? Сука! Тебе всего восемнадцать! Меня уже можно посадить за одни эти слова!

— Но ведь ты не делаешь ничего против моей воли…

— Сена! Не говори так, прошу тебя! Твоё сопротивление — единственное, что меня ещё хоть как-то сдерживает!

— Но я уже давно не сопротивляюсь… Ты… ты мне очень нравишься…

— Замолчи! — он почти молит меня остановиться.

— Я хочу твоих прикосновений… — я делаю шаг навстречу.

— Нет! Хватит! — Курт выставляет руку вперёд в жесте «стоп», но это уже бесполезно. Я слишком близко подошла к краю пропасти и теперь лечу вниз без оглядки.

— Поцелуй меня, Курт…

Необъяснимое чувство дежавю накрывает меня с головой: кажется, я уже произносила эти слова раньше — во сне или в другом измерении. Но сейчас всё реально до боли в груди: мы существуем здесь и сейчас, из плоти и крови, с пульсирующими сердцами стоим друг на против друга и пытаемся бороться с тем, что заложено в нас природой. Мои чувства к нему — самая яркая и живая вещь из всего, что я когда-либо испытывала. Вот она жизнь — прямо передо мной, и я больше не собираюсь упускать её лучшие моменты.

Катайся, чтобы кататься.

Живи, чтобы жить.