Селена

Часть 12

Сегодня приснился сон. Я вижу, как на встречу мне идет парень, от которого я без ума. Он идет со своей девушкой. И я вижу эту девушку, и вижу его, но его не узнаю, потому что у него фиолетовые волосы. Я только знаю, что раз идет она, то рядом с ней обязательно он. И я оборачиваюсь, чтобы понять, что же с ним стало, почему я не узнаю его, всматриваюсь в его глаза, нос, рассматриваю черты лица… И тут она начинает орать, он отворачивается и все меняется… И я уже сижу в кафе и пью кофе. И кругом толпа людей, все шумят, все разговаривают, музыка какая-то грохочет. Я оглядываюсь, и снова вижу, что через несколько столиков от меня сидит он, с компанией, и рядом, естественно, его девушка, я подхожу к тому столику, в руках у меня чашка с кофе. И тут, я не пойму почему я это делаю — ведь я не имею к нему никакого отношения — я выливаю, выплескиваю свою чашку ему в лицо, но делаю это так неловко, что обливаю его друзей, сидящих рядом и, может даже, эту девушку. И тогда, видимо, мне очень хочется попасть именно в него — я беру его чашку — большую чашку с горкой сливок, и выплескиваю ее содержимое ему в лицо — и опять так замедленно и неловко — что все вокруг смеются.

Все перестали мне звонить. Постепенно, все исчезли.

Нет, я как раз не претендую на славу, только на комфорт. Не люблю полевую жизнь без воды и света.

К тому же я заложница. Заложница сил, о которых не знаю ничего, кроме того, что они управляют миром.

Зачем я им нужна — понятия не имею. Телепатическая связь — это, конечно, хорошо. Но кто же в это поверит? Можно говорить все, что угодно, что я королева мира, что я масон знаков солнца, только реальная власть вся…

У кого?

Но это как раз можно понять. Все очень логично.

Если видимая наука вырождается — значит, где-то существует параллельная, и где-то развиваются те направления, которые…

Которые — что?

Как так получилось, что уже давно есть аппараты читающие мысли, а мы даже не знаем об этом?

Как так получилось, что кто-то невидимый, некто — капитан немо — подводный и недоступный — просчитал все ресурсы земного шара — а нам — обычным — даже и говорить не хочет — потому что бесполезно — мы ничего, кроме собственных доходов считать не умеем. И не хотим. Скажите кому-нибудь, что, мол, хватит ходить на работу и получать заплату- у тебя есть отец — у него отличная зарплата — езжай к нему — покормись у него. Твоя зарплата — это же ресурсы — ты грабишь землю, ты тратишь запасы, которые пригодятся твоим внукам — ты не хочешь посчитать, на что будут жить те- кто сможет читать мысли друг друга?

Куда там. Да само по себе, сейчас даже представить трудно — что вот так просто раздать наушники — в которых, вместо мобильников, можно будет без слов общаться, молча говорить, читать мысли друг друга.

Даже страшно. Что тогда начнется! Что мы обычно думаем? Ну, как. Поесть, поспать, потрахаться, завидуем, издеваемся, ругаемся. А уж отношения между полами, — это вообще конец. Кто бы стал рожать детей от самцов, которые не могут пропустить ни одну задницу, а о тебе думают черти что, и скорее всего матом.

Да, не готовы. Мы лишком агрессивны. Слишком злобны.

А сколько еще они пооткрывали. Подводная наука. Столько накоплено открытий. Все это пропадает всуе… мы все не отрываемся от своих кошелок… и мошонок…

Болезней нет. Управление погодой. Почти все можно было бы лечить.

А зачем? Чтобы земля была переполнена? Кем? Идиотами? Дураками? Злобными, жадными, тупыми баранами, которые кроме… ничего не могут?

Человек потерялся в своих инстинктах. Он потерял, вернее, не приобрел еще способность мыслить и отделять то, что он мыслит, от того, что он рефлексирует.

Рефлексы. Запреты.

Войны. И идут войны. Чтобы освободить землю… Потому что ресурсов мало. На всех идиотов не хватает.

Первый раз в Париж я попала случайно. Не то, чтобы я проснулась в Париже и не помнила, как я туда попала.

Совершенно случайно в газете, неизвестно откуда взявшейся, потому что газет я не читаю уже очень давно, мне попалось на глаза маленькое объявление.

В здании театра проводят отбор предметов старинного и современного искусства парижский аукцион друо

Я взяла несколько своих маленьких натюрмортов и пошла. Терять мне было нечего, натюрморты я взяла без рам, буквально подмышку. Я специально их делала такими маленькими — 30 на 40, думая поехать самой в германию по галереям, и предложить там хоть что-то на продажу. И, чтобы было не очень тяжело, я стала делать небольшие работы, которые я способна была увезти без надрыва.

Я пришла, очень стеснялась, что в джинсовой юбке и обычной желтой майке. Эксперты были солидные. Один из них, как я потом узнала — Пьер Жибуар, в пиджаке из синего мятого шелка — дело было летом — вдруг быстро что-то заворковал. Он бегал от стола к столу с моей картиной, за которыми расположились владельцы товара с французскими экспертами. Двое встали, оставив своих клиентов, и подошли к моему столу.

Экспертиза проводилась бесплатно, бесплатно для владельцев. Какой-то наш аукционный дом, пригласил к сотрудничеству Друо, чтобы провести совместный аукцион в Москве.

И вот, эти эксперты собрались возле стола, за которым сидела я и девушка — переводчица, и были разложены мои маленькие — сорок на тридцать — натюрморты, вылизанные, как лаковые картинки.

— Это ваши работы? — перевела мне, наконец, переводчица в белой шелковой блузке.

Молоденькая девушка не очень напрягалась сообщить, о чем они там между собой расшумелись, считая, видимо, своей работой переводить для них, а не для пришедших сюда русских.

— Мои.

— Это не старинные картины?

— Нет, что вы, это мои работы.

— А вы уверены, что сможете все это вывезти из страны?

— Да я тут даром никому не нужна.

— Что это значит? Можете вывезти, или нет?

— Значит, что вывезу, и бесплатно, как художник и автор — беспошлинно.

— В таком случае, — очаровательно улыбнулся француз, — вот вам визитка, Привозите в Париж, мы поможем вам.

Он протянул мне кусочек картона, я повертела его в руках. Улыбнулась. Хотелось спросить, а может, вы прямо сейчас возьмете их с собой и продадите? Или — а кроме визитки вы мне дорогу не оплатите?

Был 1992 год. Доллар к рублю был невероятно высок. Даже, если менять все что было, собиралось по десять, пять долларов. Как ехать — тоже был вопрос.

Да, это было очень тогда болезненное для меня дело. В тот момент я заплатила полную стоимость за трехкомнатный кооператив, и ждала, когда мне поднесут мою квартиру на тарелочке с голубой каемочкой. Я считала, что я могу попробовать продавать не только стоя на улицах, но и пристроится в какую-то солидную галерею и перестать быть уличным художником. Слишком рискованный был заработок — то покупают, то не покупают, то дождь, то холодно. Стоять на улице, постоянно таскать картины в рамах — это было так… Таскать, неизвестно, порой, зачем. Иногда за весь день никто даже не спрашивал, что это такое. И почем.

И тут вдруг Друо.

Умерла мать. Квартира — как выяснилось — приказала долго жить — канула в лету надежда, что можно получить оплаченную квартиру, или забрать деньги. Все вдруг изменилось. Крах ожиданий и надежд.

И вот, я стала искать, для начала, самую дешевую путевку в Париж. Турфирм было тогда много. Но в Париж почти ничего не предлагалась. Но вот! Автобусный тур в Париж! 190 долларов. Нужно было что-то делать. Даты были вполне подходящими. Ноябрь. Я заплатила за путевку.

Но нужно было напомнить о себе в Париже. Тогда телефонные разговоры с Парижем нужно было заказывать. Дочка была со мной. Ей было тогда 6 лет. Я оживленно репетировала перед ней, что я скажу Пьеру.

И вот звонок.

— Мэй я спик с Пьером жибуаром.

Ответ я не очень разобрала, но трубку не опустили. Да это было очень смешно и очень волнительно — звонить куда-то, не зная французского и с трудом складывая английский слова.

— Ви- послышалось в трубке.

Сердце мое замерло, и тут же толчок крови в висках заставил меня лепетать что-то быстро и торопиться с заготовками.

— Вы помните в Москве маленькие натюрморты. Вы еще сомневались, что я смогу их вывезти. Макарова.

— Маленькие натюрморты. конечно помню.

Его английский был чуть получше моего. Это вселяло надежду.

— Я хочу привезти их вам для продажи. Когда это было бы лучше сделать?

— В любое время, — сказал он, как будто бы я звонила ему с соседней улицы. — Приедете и продадим.

— В ноябре, 23- 26- вы будете в Париже?

— Да.

Оставалось сказать — до свидание, что я и сделала.

Я смеялась и пела вокруг дочери, она смотрела на меня и радовалась вместе со мной. Я сейчас вспоминаю это и удивляюсь сама себе. А ведь дочке было шесть лет. Мне даже в голову не пришло, что она маленькая. Я все рассказала ей, в подробностях. Что сказала я, что ответил мне пьер жибуар. Что я не так сказала по-английски. Как он не понял, как не поняла я. Мы смеялись и пили чай, я прыгала от радости.

Вот тогда все и началось.

Тур фирма стала менять даты отъезда. Все связывалось с тем, что они не могли получить визы. Отъезд все откладывался и откладывался. Простое, казалось бы, дело, — приехать в Париж и отдать картины на продажу, становилось целым приключением с подводными течениями и непреодолимыми препятствиями.

Для начала, они снова отложили срок выезда. Потом еще раз отложили. И, наконец, выехать мы должны были где-то недалеко от нового года и приехать туда — на новый год.

Париж казался мне таким далеким. По сравнению с Германией это был другой мир, хотя в германии я тоже не была. Я вообще мало, где была к тому моменту. Несколько дней в риге, неделя в Ялте, вот пожалуй, и все мои поездки. Тревогу вызывало все. Дата выезда, в чем я там буду ходить, чем питаться, что надеть, куда оставить дочку, как запаковать картины, как их везти.

Хорошо, что я тот первый раз не сомневалась насчет рам. Твердо решив везти их в рамах, я упаковала их в большую кожаную сумку и все перевязала.

Ехать мы должны были поездом до границы, и потом на автобусе через Чехию, германию — в Париж.

Когад я узнала последнюю дату — новый год — а в Париже мы должны были провести только три дня — 29, 30,и 31, — первого мы уже уезжали — я сразу же бросилась снова звонить в Париж.

— Тур фирма все изменила — я буду в Париже только 29 декабря.

— Все закрыто — кому вы отдадите картины?

И тут я не знала что сказать. Я начала бормотать что-то о знакомых, может, он оставит мне адрес, кому все это я могла бы передать, потому что у меня знакомых в Париже нет.

— Кееп транслейтор, — последовал ответ, и трубка дала отбой.

Возьмите переводчика. Легко сказать — возьмите переводчика, — если у тебя нет денег, нет друзей, нет знакомых, ничего нет.

По газете я нашла переводчика. Молодая девушка вникла в мои проблемы и вызвалась мне помочь. Я платила ей за разговор и плюс — а что плюс? Плюс надо было оплатить сам звонок, который надо было еще заказать и ждать.

Пьер страшно обрадовался, что я нашла переводчика. Слова неслись у него со скоростью света, хотя, может, и звука, черт его знает эту физику. Девушка моя улыбалась, руки у нее дрожали, она и сама очень волновалась, сможет ли вот так просто понять речь, разговорную, несшуюся от элегантного мужчины — я это сообщила ей, чтобы она… ээ… не знаю, зачем я это ей сказала… — короче мы вместе очень волновались.

К тому моменту, как я нашла переводчицу, у меня созрел некий план, как, не имея ни друзей, ни знакомых, не имея встречного порыва забрать у меня картины — как все-таки передать их — если — некоторые шаги французы согласятся сделать.

— Если она оставит их на вокзале в камере хранения, а квитанцию она передаст вам, ну, то есть в адрес аукциона — вы заберете картины с вокзала?

— Да, конечно, заберем, как только я вернусь в Париж, я сразу заберу картины. Пусть квитанцию с вокзала подсунет под дверь. Но я не буду нести ответственность за сохранность в случае потопа, пожара, революции и наводнения.

Это была шутка, они смеялись. Праздники и рождественские каникулы были впереди и отдых недалеко.

Я с тревогой ожидала эту поездку. Оформление не было затруднительным. Сомнение возникало при самом отъезде. Как мне не хотелось никуда ехать! Но все оказалось даже хуже, чем я предполагала.

В поезде было душно. Со мной в купе ехали остатки семьи — вернее часть семьи,.. нет опять не так. Женщина работал в Франции. Не в Париже, а в каком-то приморском городе, на севере. В России у нее осталась мать, и дочка, и муж. И вот эта часть и ехала со мной. Мать — крупная женщина, огромная, с голосом, как Труба. Дочка — подросток, тоже пухленькая и веселая. Муж — врач, серьезный и симпатичный парень.

Они то и дело рассказывали мне, как уже давно сговорились собраться, и вот эта путевка, и они едут. Как она не могла им выслать деньги, и они еле-еле набрали на эту поездку. Как ей там нравится, и что там совсем другая жизнь.

В поезде было жарко, мы все изнывали от жары, но если бы предвидели, что нас ждет в автобусе…

Автобус был старенький. Нет, сказать — старенький — это ничего не сказать. Это был тот самый автобус, который в 60-х годах ходил у нас в пригородах. Он был разбит, заморожен, на окнах были ледяные корки. После жара поезда, это был настоящий ад. Только тогда я поняла поговорку — жар костей не ломит.

Я-то, балда, ехала в столицу моды, а тут такой автобус. Легенькое пальто и легонький свитер — мало защищали меня от словацкой зимы. Для туалета автобус останавливался в поле, и огромные сугробы встречали наши излияния ледяной метелью. К тому же у меня начались месячные.

Первая остановка была Прага. Провались все пропадом. Зачем мне нужна была эта Прага. Зима, она и в Африке зима. Хотя здесь, в чешской столице, снега не было — но дул холодный ветер. Рано утром нас выкинули из автобуса и велели гулять по городу и смотреть осматривать достопримечательности.

Наверно это был бы очень здорово. Если бы у меня были деньги, был интерес, был бы силы. Возможно, при других обстоятельствах, я взяла бы номер в гостинице, пошла бы вымылась, плотно бы поела в ресторане, и с большим любопытством прошлась бы по этому славному городу. Но тогда у меня не было сил. Просто абсолютно. И денег. Голодная, без чая, замершая, с месячными, истекающая кровью, я, наконец, вошла в автобус вечером и с удовольствием плюхнулась на холодное сидение, и нас повезли ночевать в какое-то общежитие, находившееся где-то на границе с Германией.

Зато, какое было блаженство вытянуться на постели, принять душ, вскипятить себе чая в стаканчике и выпить две, три, четыре кружки заваренного только что чая.

Рано утром я даже вышла посмотреть город. Проснулся интерес. Но зря. Через несколько часов езды — нам предстоял еще один день проходить по Нюрнбергу, тоже холодному, тоже ветреному, тоже без крепкого чая и еды.

Что мне нравится в Чехии, что они очень хорошо кормят. Их завтраки и ужины не идут ни в какое сравнение с европейскими. Завтрак с тремя горячими сардельками вернул мне веру в ледниковый период и в то, что я, возможно, увижу Париж. И останусь живой.

Ночь в автобусе закончилась ранним утром в Париже и новой неожиданностью. Оказывается, в гостиницу нас размесят только на ночь, и находится она в пригороде, и ехать туда еще час, или два и сейчас, господа, вот она — цель вашего турне.

В 6 часов утра нас высадили у Лувра и прощевайте. До 8 часов вечера, когда на этом же месте, нас должен был ждать наш автобус…

Впрочем, у меня были свои проблемы. Мне предстояло найти Друо, и найти вокзал, и найти камеры хранения, и положить туда огромный баул с картинами, и потом подсунуть под дверь конверт с заранее написанным уже именем Пьера.

Утро в Париже. Наверное, город выглядит восхитительным. Не знаю, тогда мне это не удалось рассмотреть. Выгрузив свою неподъемную сумку с пятью маленькими картинами, одетыми в огромные роскошные рамы золоченые и тяжелые, я стала искать метро. Карту я заранее купила в Москве.

И вот, стою я на мостовой со своим баулом, ищу, куда мне податься для проникновения в метро, которое, я была уверена, уже наверняка работало, — как ко мне подходит великанша — мать семейства — и говорит такую речь-

— Вы знаете, мы с дочкой договорились — она ждет нас в гостинице. Она там со вчерашнего вечера — должна была ждать. Нам же сказали, что привезут сразу туда. Так вот. Такое дело. У нас нет ни копейки. Одолжите нам на такси.

Вот сейчас я пишу это все, и становится дико смешно. Сразу вспоминается фильм — окно в Париж, — где наши толкнулись к компартии Франции и попросили оплатить наше такси.

Так вот, текст, приблизительно, был такой же.

У меня был запас. 100 долларов. Во франках. Две бумажки. Франки. Я вытащила их чуть ли не из лифчика и отдала этой матроне.

Почему я это сделала, до сих пор не могу сказать. Это могли быть черти кто, они могли исчезнуть тут, в Париже, я могла их больше не увидеть. Но, с другой стороны, это сейчас есть мобильники. А тогда позвонить в названную гостиницу из незнакомого автомата, не зная языка, не зная… Короче, все, что они могли сделать — это доехать до гостиницы и найти свою дочь-жену-мать, чтобы она оплатила их такси…

В общем, я отдала им все, что у меня было, и осталась практически безо всего, лишь на метро.

Метро встретило меня какими-то непонятными вертушками. Тогда в 92 году у нас, в Москве, все пользовались пяточками. В смысле не пятками на ногах, а монетками в пять копеек. Опускали и проходили. А тут была система билетов.

Я купила билет. 7 франков.

И вот, стою я со своим баулом перед этой вертушкой и думаю, и что мне теперь с этим билетом делать-то?

Время 6 часов утра, вокруг никого. Станция Лувр. Откуда тут народ в такое время? Музей закрыт, а топиться в Сене и в другом месте сподручно… И тут появляется парень. Подросток. Мне было уже все равно у кого спрашивать. И как. Мне нужно было войти.

— Хау Кен айя юз ит? — прокричала я ему в отчаянии, размахивая куском картона с непониманием и ужасом.