Третий лишний?

Лана Этот город был именно тем, где время решило остановиться где-то между началом двухтысячных и вечным провинциальным застоем. Для меня, ландшафтного дизайнера с амбициями и списком проектов в столице, этот заказ был временным пристанищем. Способ заземлиться и, наконец, прийти в себя после разрыва с бывшим, который выпотрошил мои нервы, а еще вылечить творческое выгорание. Здесь всё было иначе: воздух, пропитанный хвоей и влажной землей, тишина, такая глубокая, что в ней звенело в ушах, и Роман. Роман не вписывался в провинциальный пейзаж. Он был безупречен. В свои тридцать с небольшим он владел здесь всем: от строительных компаний до ресторанов. Но со мной он был иным. Никакого доминирования, никаких властных приказов. Он был той самой тихой гаванью, которую я искала: приносил кофе по утрам, слушал мои жалобы на нерадивых рабочих, бесконечно терпел мои перепады настроения. Первый месяц наших отношений пролетел как один длинный, уютный вечер. В этот день я сорвалась в лес спонтанно. Вдохновение для сада в усадьбе никак не приходило, и я решила, что только дикая природа сможет вытянуть из меня что-то стоящее. Я забрела далеко. Дальше, чем стоило бы. Лес здесь был густым, старым, с вековыми соснами, чьи кроны переплетались так плотно, что небо превращалось в узкие полоски синевы. Я нашла небольшую поляну, где солнечные лучи пробивались сквозь листву, создавая на траве причудливый узор. Расстелила плед, достала планшет, налила себе чаю из термоса. Телефон завибрировал в сумке. На экране высветилось: «Рома». Я улыбнулась, поправляя выбившуюся прядь волос, и ответила:— Привет, Ром, как дела? — Привет, Лана, — его голос, как всегда, бальзамом лег на душу. — Отлично. Ты где сейчас? Заехал к тебе забрать ключи от офиса, но тебя нет. — Я решила выбраться в лес, — я сделала глоток чая, жмурясь от комфорта. — Мне нужно вдохновение для той зоны у пруда. Тут так чудесно, Ром, ты даже не представляешь. — В какой лес ты поехала? — его голос резко изменился. Он не стал грубым, но в нем прорезались нотки, которых я раньше не слышала — сталь и жесткость. — Да так, за старым тепличным хозяйством, — отмахнулась я, лениво чертя стилусом линию аллеи на экране. — Не переживай, я тут часто бегала в детстве, помню каждый куст. Я не заблужусь. — Лана, — он произнес моё имя с какой-то пугающей четкостью. — Сейчас же собирай вещи и уходи оттуда. Немедленно. Я нахмурилась, отрываясь от экрана. Мой Рома — тот самый мужчина, который даже голос никогда не повышал, — сейчас звучал как командир перед расстрелом. — Ром, ты чего? Ты сейчас как мой отец звучишь, честное слово, — я фыркнула, чувствуя, как внутри закипает привычное упрямство. Командовать мной — плохая затея, а уж тем более сегодня, когда я наконец-то начала ловить нужную волну. — Я погуляю еще полчаса и вернусь. — Лана, я не шучу, — он едва не рычал в трубку, и это рычание показалось мне очень странным. — Там участились нападения волков. Местные власти уже предупреждали о заходах на территорию. Есть пострадавшие, люди напуганы. Ты меня слышишь? Это опасно! — Ой, Рома, не будь занудой, — я закатила глаза, глядя на безобидные сосны вокруг. — Тут и раньше были волки. Я их видела, обычные пугливые бедолаги. У меня есть перцовый баллончик, я справлюсь. — Лана, от волков твой баллончик не поможет! — он уже перешел на крик, и я почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Мой уютный, тихий Рома сейчас вибрировал от ярости. — Скинь мне геолокацию, быстро! — Ладно, Боже, не кипятись! — я раздраженно отправила ему точку на карте и нажала на красную кнопку «сбросить». Телефон затих. Я отложила его, чувствуя, как настроение, такое солнечное еще минуту назад, испортилось окончательно. — Зануда, — пробурчала я себе под нос, возвращаясь к чертежам. Я не заметила, как солнце перевалило за верхушки сосен, превращая золотистые блики в длинные, костлявые тени. Лес, который час назад казался уютной колыбелью, вдруг стал похож на декорации к фильму ужасов. Стало слишком тихо. Так тихо, что я слышала собственный пульс — он стучал в висках набатом, отсчитывая секунды, которых у меня, кажется, не осталось. — Рома, чтоб тебя, — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает глупое, почти детское раздражение. Оно было моим спасательным жилетом. Если я злюсь, значит, я жива и контролирую ситуацию. Зануда сбил весь настрой. Я сложила планшет, небрежно засунула стилус в чехол. Руки слушались хуже, чем обычно. Пальцы казались чужими, онемевшими. Краем глаза я уловила движение. Что-то массивное шевельнулось в тени старой ели, там, где стволы деревьев сплетались в непроглядную темную стену. Две искры. Оранжевые, почти янтарные, они не мигали, а сверлили меня насквозь. Я попыталась отступить, пятясь к кромке поляны, но левой ногой запуталась в корнях сосны. Вскрикнув, я полетела назад, планшет с глухим стуком упал на траву, а баллончик выскользнул из дрожащих пальцев и покатился в сторону, исчезая в высокой траве. Зверь не бежал. Он будто вытек из тени, словно расплавленная смола. Огромный, почти размером с пони, черный волк накрыл меня собой прежде, чем я успела выдохнуть. Удар сбил с меня весь воздух — легкие сжались, превратив вдох в немой, беспомощный хрип. Мир на мгновение перевернулся, превратившись в месиво из коры, земли и запаха мокрой шерсти. Он навис надо мной, прижав к земле своим весом, да так, что ребра протестующе хрустнули. Я оказалась в ловушке, зажатая в узком пространстве между его могучими лапами, вдавленная в грязь. Пыталась вдохнуть, но грудь была скована тисками. Воздух стал густым, тяжелым. От него пахло прелой хвоей, сырой землей и какой-то дикой, концентрированной яростью. Я судорожно пыталась разглядеть хоть что-то, кроме его груди, которая поднималась и опускалась в такт тяжелому, рваному дыханию. Каждое такое движение сотрясало всё мое тело. Его морда опустилась медленно, почти гипнотически. Это были не глаза зверя, не глаза хищника, который собирается рвать плоть. В них было что-то пугающе разумное, какая-то первобытная, почти человеческая мука. Он не рычал. Он изучал. Его пасть была приоткрыта, обнажая клыки, белые и острые, как кинжалы. С верхнего клыка сорвалась прозрачная, тягучая капля слюны. Его глаза… Боже, эти глаза. Они были не просто янтарными — в них застыла холодная ярость. В самом центре зрачка пульсировал нездоровый, почти электрический свет. Казалось, будто там плясали искорки. Он смотрел на меня не как на что-то живое, а как на досадную помеху на своей территории или как на ужин. Его пасть была приоткрыта, обнажая клыки, белые и острые. С верхнего клыка сорвалась прозрачная, тягучая капля слюны. Она медленно потянулась вниз, повисла на кончике, блестя в скудных лучах закатного солнца, а затем сорвалась, смачно шлепнувшись мне прямо на скулу, чуть ниже глаза. Горький, едкий запах крови и дикого зверя ударил в нос, заставляя желудок сжаться в спазме. Я замерла, боясь даже выдохнуть. Внутри всё превратилось в звенящую струну, готовую лопнуть от одного неверного движения. Его дыхание — жаркое, мощное, прерывистое — обдавало моё лицо, заставляя кожу покрываться мурашками. Это был страх, сковывающий и парализующий. Каждое движение его грудной клетки, раздавшейся вширь передо мной, казалось ударом колокола. Я видела каждую волосинку на его густой, жесткой шерсти, сбившейся от бега и влаги. Обоняние, против воли, впитывало этот запах — запах мокрого меха, перебиваемый чем-то гнилостным, вызывающим у меня тошноту. Он сделал короткое движение челюстями, щелкнув зубами прямо у моего лица, и звук этот прозвучал как приговор. Он принюхался. Его нос дернулся, втягивая мой запах — запах страха, запах парфюма, запах моей кожи. И, судя по тому, как его шерсть на загривке встала дыбом, а гортанный рык стал только громче, мой аромат ему не пришелся по вкусу. Звук ломающихся веток прорезал воздух, как выстрел. Волк вздрогнул, его огромная головарезко дернулась в сторону шума. Я, все еще прижатая к земле его чудовищной массой, тоже скосила глаза. В десяти метрах от нас, среди папоротников, стоял Рома. Мой уютный, по-домашнему мягкий Рома. Но сейчас он выглядел иначе. Его безупречный пиджак был расстегнут, галстук свисал набок, а лицо… Боже, я не знала, что человеческое лицо может исказиться до такой степени. В его глазах, обычно теплых и внимательных, полыхала тревога. Он не выглядел напуганным. Он выглядел как хищник, встретивший соперника. — Яр, не надо. Оставь её. Уходи, — голос Романа звучал низко, вибрирующе, словно он говорил сразу двумя голосами. Зверь надо мной издал утробное, клокочущее рычание. Его когти, размером с кухонные ножи, вонзились в мягкий мох прямо у моих плеч, оставляя глубокие борозды. Он не спешил уходить. Он медленно обернул голову, глядя на Романа, и в этой тишине я почувствовала, как между ними пробегает искра — невидимая, но осязаемая, холодная и острая, как лезвие. — Яр, я не хочу тебя убивать, — голос Ромы стал тише, опаснее. — Но если надо — я сделаю это. Он сделал медленный, пружинистый шаг вперед. Его рука, до этого скрытая за спиной, теперь четко фиксировала тяжелый черный пистолет. Ствол смотрел прямо на волка. Мое сердце пропустило удар, а потом забилось так часто, что я испугалась — не выдержу, умру прямо здесь, под этой горой черной мышцы и ярости. Волк медленно опустил морду обратно к моему лицу. Он тяжело, прерывисто дышал. Его дыхание было опаляющим, пахло не только кровью, но и какой-то дикой, древесной горечью. Он принюхался. Еще раз. Глубокий, тягучий вдох, от которого его бока ходили ходуном. В этот момент я увидела его глаза в упор. Прямо в мои. Его зрачки, огромные и черные, начали стремительно расширяться, поглощая янтарную радужку, а потом снова резко сузились до булавочных головок. В этом взгляде больше не было желания сожрать меня. Там была… растерянность? Или шок? Он наклонил голову, все еще глядя на меня не отрываясь. А потом вдруг запрокинул голову, и лес содрогнулся. Его вой был не просто громким — он был надрывным, полным такой первобытной, вселенской тоски, что по моей коже прошел мороз, а в груди что-то болезненно дернулось. Я вжала голову в плечи, зажмурилась до искр в глазах, ожидая острой боли или удара. Затаила дыхание, приготовившись к концу. Секунда. Две. Пять. Тишина. Я рискнула открыть один глаз. Волка над собой не было. Только примятая трава, клочок черной шерсти, зацепившийся за мою кофту, и тихий шелест листвы. Зверь прыгнул — мощно, неуловимо, — и исчез в непроглядной чаще, оставив после себя лишь резкий, въедливый запах леса и страха. Я лежала на спине, глядя в небо, которое заслоняли верхушки сосен. В ушах звенело от эха его воя. — Лана! — Рома сорвался с места, подлетел ко мне в два прыжка, выронил пистолет на траву и упал на колени, перехватывая мои руки. Его пальцы были ледяными, но он сжимал их так отчаянно, будто пытался приклеить меня к реальности. — Милая, ты цела? Он тебя тронул? Где болит? Я смотрела на него, и эта странная, парализующая сцена в лесу казалась безумием. Он плакал. По щеке моего сдержанного, расчетливого Ромы катилась одинокая, горькая слеза, а губы беззвучно шептали какие-то молитвы или проклятия. Я чувствовала, как трясется его тело, как безумно стучит его сердце под тонкой рубашкой. Я приподнялась, чувствуя, как ноют сбитые о корни локти, и коснулась его лица. Пальцы наткнулись на щетину и мокрый след. — Я… я в порядке, Ром, — прошептала я, но голос сорвался. В глазах начало двоиться. — Он не тронул. Он просто… смотрел. Рома притянул меня к себе, прижимая так сильно, что я едва могла дышать. Он уткнулся лицом в мою шею, и я почувствовала, как он судорожно, почти болезненно втягивает мой запах. — Больше никогда, — хрипел он мне в ключицу. — Слышишь? Никогда ты не пойдешь в этот лес одна. Ты моя. Ты только моя.