Лисьи огни

7

ГЛАВА 7 в которой кто-то ест людей

Кто-то ест людей.

Съедает лишь внутренности, оставляя тело целым, без единой царапины, не тронув одежду. Весть о том, что каждый день пропадают рабочие, занятые прокладкой дороги через лес, разнеслась по городу и за его пределы в короткие сроки. Мэрия выделила средства на оснащение рабочих поселений оружием, которое бы помогло предотвратить дальнейшие нападения диких животных, но это не уменьшило количество смертей. Потому как никаких животных, способных напасть на вооруженного взрослого человека в наших краях не водилось.

Хмыкнув, Максимилиан отложил в сторону утреннюю газету.

—Это ведь не животные, да? — тоже прочитав новости об очередном найденном трупе, спросила я.

Накануне я отнесла в приемную городского совета запечатанное письмо. В нем, как я предполагала, лежало краткое изложение назревавшей проблемы и предостережение от Хоммов.

—А как ты думаешь? Или ты считаешь, что это дикие лисицы жрут людей? — усмехнулся Максимилиан. — Хоммы, кстати говоря, не единственная раса, считающая поедание разумных существ нормой. Объясняют они это тем, что едят мясо существ, употребляющих в пищу мясо других существ. При этом они никогда не тронут травоядных человекоподобных или животных вроде коровы или козы. Удивительно… Ты мне, кажется, хотела что-то сказать? Я в нерешительности плюхнулась на стул. Утром мне принесли письмо, в котором мать в своей скупой манере сообщала, что брат уезжает в город продавать урожай. И было бы неплохо, если бы я в его отсутствие помогла ей со сбором созревших фруктов.

—Я хотела попросить Вас отпустить меня домой на несколько дней. Нужно помочь маме по хозяйству, — проговорила я.

—Мне чудится, или ты не очень-то и хочешь ехать? — заметил Максимилиан.—Но в любом случае это только твое дело.Пяти дней будет достаточно?

Собралась я быстро, нужно было всего лишь взять дорожную сумку и накинуть плотный плащ с капюшоном. Одолженная у соседнего фермера лошадь спокойно отнеслась к моему взгромождению в седло. Максимилиан похлопал ее по жующей морде. Движения, которыми он погладил ее по губчатому носу и челке, были успокаивающими и ласковыми, видимо, к лошадям он относился более тепло, чем к другим животным.

—Выбери дорогу вдалеке от леса. Ты —то ведь не травоядное, на сколько мне известно, —напомнил он.

Я никогда не умела прощаться, поэтому просто улыбнулась и помахала ему рукой. Вскоре дом, увитый плющом, с одинокой высокой фигурой у ворот остался далеко позади. Мало кто из девушек моего возраста отважился бы поехать в одиночку на столь большое расстояние, но я не была изнеженной девицей, не сумевшей бы постоять за себя при случае. Отец с детства брал меня с собой на ярмарки, благодаря этому в седле я держалась хорошо, даже спустя столько лет, и смогу оторваться от нежелательных попутчиков. Разбойников в этих краях не было с моего рождения, поэтому опасаться нечего.

Лошадь неторопливо трусила по узкой тропинке, местами заросшей сочной зеленой травой. Лес приходилось объезжать, и это добавляло несколько часов к моему пути. И все же, ускорившись в конце, мне удалось добраться в знакомые края еще дотемна. По обе стороны дороги тянулись плетеные изгороди, укрепленные снизу большими круглыми камнями, высушенными ветрами и солнцем. В детстве мы с братьями частенько сбегали сюда, на большую дорогу, в надежде увидеть путников или даже солдат, идущих с войны. Мать всегда ругала меня за проделки, ведь в то время, пока я бегала со старшими братьями, сестры занимались более полезными делами: стирали вещи за младшими, убирали дом, готовили, помогали с хозяйством. Когда спустя несколько лет остались только мы с матерью и братом, вся домашняя работа легла на меня. Вот только стирать и убирать было уже не за кем.

Спешившись, я завела лошадь в ворота до боли знакомого приземистого, тщательно выбеленного домика.Мать стояла на пороге, сложив руки поверх чистого передника. Она осталась такой же, какой я ее помнила, строгой и неулыбчивой, разве что морщин на лице стало больше.

—Матушка! Как ваше здоровье? — воскликнула я, приближаясь.

—Лучше, чем прежде, — ответила она более сухо, чем всегда, как мне показалось. — Ева, ты могла бы и сама догадаться, что в это время года мужчины уезжают на ярмарку, и мне будет необходима твоя помощь.

—Я так долго живу в городе, что уже не помню, когда нужно сеять, а когда собирать урожай. Простите, матушка.

—Разве моя вина, что ты выбрала такую жизнь? С твоей смазливостью ты могла бы выйти замуж за любого парня из нашей деревни, и жила бы сейчас в сытости, не батрача на господ.

—Давайте не будем, матушка. Я устала и проголодалась.

За столом разговор не клеился. После пары моих неловких вопросов, мать села штопать в углу чулки. Несмотря на исходившую от нее холодность, мне было жаль эту всегда уставшую, высохшую от груза забот женщину. Когда отец был еще жив, они смеялись вместе и пели песни вечерами. Она так же штопала что-то в углу со свечой, только лицо ее в то время озаряла улыбка.

За сбором поспевших яблок и ягод в саду время промелькнуло незаметно. Днем мы собирали фрукты, а вечером варили джемы и компоты и относили заготовки в погреб. Занятая размышлениями, я не слишком обращала внимание на молчание, повисшее между нами. Мое сердце было неспокойно, точно я была не на своем месте, не там, где должна была. Какое-то незнакомое доселе чувство поселилось в душе и влекло меня в обратный путь.Будто это место не было мне домом. Пытаясь разобраться, какое название дать этому щемящему чувству, я вдруг поняла, что у него давно есть имя.

Ошеломленная столь простым выводом, я опустилась на выступающие корни дерева и обняла корзинку с яблоками. Мать возилась где-то неподалеку, но она была сишком увлечена работой, чтобы следить за мной.

—О боги, нет, — простонала я. — Я не хочу, не сейчас, не в него, пожалуйста!

Я скучала. Стоило признаться хотя бы самой себе, что я скучала по нему. Лет пять назад, когда я думала, что встретила любовь всей своей жизни, —лопоухого сына мельника, —я испытывала нечто подобное. Стоило мне расстаться с ним хоть на день, и я начинала маяться от тоски и томления. Тогда сыну мельника удалось в сумерках на прощание украсть свой поцелуй. Сейчас мои мысли так же крутились вокруг одного и того же, спотыкаясь о сомнения и самообман, но все равно возвращаясь к очевидному факту: покоя уже не будет, если в душе появилось место еще для одного человека.Даже если

это не совсем человек.

Брат вернулся на день раньше, чем мы планировали: ему удалось продать все и к тому же по выгодной цене.

—Нико, ты просто торгаш от богов! — бросаясь ему на шею, завопила я.

—Весь в отца, —засмеялся тот.

Нико настолько заразительно смеялся, что заставил улыбаться даже мать. Было заметно, что приезд сына принес ей облегчение, больше не нужно было проводить вечера в тягостном молчании. Контраст между ее отношением ко мне и к брату был столь ярок, что больно кольнул меня, а ведь я уже считала эту детскую ревность забытой.

Сразу после ужина я засобиралась в путь.

—Куда ты поедешь в ночь? — нахмурился Нико. — Тебя никто не тронет конечно, но ты можешь заблудиться.

—Пусть едет, если ей так не терпится, — неожиданно возразила мать.—Видишь, мы ей не в радость.

—Мама, идите лучше в дом!

Прежде я не слышала, чтобы брат так твердо говорил с матерью. Еще больше меня поразило то, что она сделала именно так, как он просил.

—Она не всегда была такой, — вздохнул Нико, помогая закрепить седло.

—В отношении меня-всегда.

—Не говори того, чего не знаешь. Ты была слишком мала, чтобы помнить, как мы жили до смерти отца.

Я с досадой бросила перчатки в солому, покрывавшую землю в стойле.

—И что же, интересно, ты знаешь такого, чего не знаю я?

Нико снова вздохнул, раздумывая, стоит ли продолжать разговор или лучше остановиться. —Помнишь, как началась эпидемия? В один день, благодаря случайному путнику, которого пустили на ночлег.На следующий день вымерли две трети жителей деревни, в основном дети. У местного лекаря было лекарство, но его оказалось недостаточно. Ты была слишком мала, чтобы помнить, что на каждую семью выдавалось всего по три дозы: на родителей и одного старшего ребенка. Старики и младшие дети, как самые нежизнеспособные, не учитывались. Отец отдал свою дозу тебе, самой любимой дочери. С тех пор мать тебя и возненавидела. Но не потому, что никогда не любила, нет. Потому, что любила отца больше жизни, — проговорил он и отвернулся.

Наверное, чтобы не видеть мое побледневшее лицо.

—Спасибо, Нико, — я обняла его осторожно, боясь расплескать то, что рвалось наружу. — Я бы все равно узнала правду. Спасибо, что от тебя. Я всегда любила тебя и мать, и поверь, это не изменится.

Я взлетела в седло и с места пустила лошадь в галоп, оставив за собой стену пыли.По лицу хлестал ветер, и потому, как похолодели щеки, я поняла, что плачу. Всхлипывания перешли в сдавливающие грудь рыдания, и я закричала в голос. Я запомнила отца вечно отшучивающимся легкомысленным добряком, не способным на серьезные решения, ибо когда наступала пора что-либо делать, это всегда делала мать. Где купить подешевле, кому отдать на заточку инструменты, кого нанять в работники для посева зерна — все это решала мать. Без ее одобрения не давалось ни одно приобретение или изменение в семейном укладе. Но, как выяснилось, отец не был слабохарактерным, каким я привыкла его считать.В действительно сложной ситуации он пошел наперекор всему и сделал так, как посчитал нужным.

Где-то посреди полей, спугнув устроившихся на ночлег птиц, я натянула поводья, останавливая разгоряченную лошадь, и подняла голову. Надо мной простиралось созвездие Бродячего Кота. Старики в деревне рассказывали, что раз в несколько десятков лет, когда небо меняет положение, он встречается с созвездием Бродячей Кошки. У меня с ними было много общего — я ведь тоже не имела пристанища. В месте, где я выросла, меня уже никто не ждет как прежде, а там, куда я направляюсь, никто не будет ждать. И все же вернуться хотелось вернуться именно туда, в дом, обвитый плющом, на краю леса. Когда небо стало светлеть, я уже стояла на пороге этого дома. Поддавшись порыву, я заглянула в комнату Максимилиана, но не нашла его. Постель оказалась не тронута. Не было его и в других комнатах.

«Вот же наивная дура, — подумала я. — И с чего я решила, что в мое отсутствие он станет прозябать в одиночестве?»

Правда, оставалось еще одно место, куда я не наведалась.

В саду стояла густая, почти ощутимая кожей тишина. Утомленные ночными прогулками светлячки грудились на каменной ограде и коре деревьев. В их мерцающем зеленоватом свете я увидела Максимилиана, который сидел, прислонившись спиной к сливовому дереву. С закрытыми глазами и взъерошенными волосами он казался ранимым и домашним. Слишком измотанная, чтобы что-либо объяснять, я рухнула на траву рядом, так же как и он вытянув ноги в запыленных ботинках.Голова сама упала на его плечо, и я скорее почувствовала, чем увидела, как зеленые глаза удивленно распахнулись.

—Давайте немножко посидим, — пробормотала я, засыпая.—Я просто очень устала.

От Максимилиана пахло можжевельником, лесной прохладой и вместе с тем чем-то типично мужским, теплым и убаюкивающим. Проваливаясь в забытье, я почувствовала, что он придвинул меня ближе и вздохнул.Хотя, быть может, это было всего лишь началом моего беспокойного сна.