Верфь

Чарли. Глава 2.

* * *

Его мир перевернулся ещё раз, когда в школе, куда приютских исправно отвозили на автобусе, вдруг появилась театральная студия. Вернее, сначала появился её руководитель, Дункан Хейли, молодой препод, которому попечительский совет позволил создать такую студию для всех желающих. Объявление об этом прозвучало по радиотрансляции на перемене, когда все были в столовой. Кое-кто скривился. Кое-кто заорал: 'Бу!', 'Херня какая!', а Чарли возликовал. Снова окунуться в атмосферу театра, взять в руки пропахшие нафталином и духами платья, вслушиваться в реплики режиссёра. Играть самому!

Боже, как он по всему этому скучал! По маме. Но и по театру тоже.

Он одним из первых примчался в аудиторию, где мистер Дункан Хейли записывал в свою студию пришедших школьников. И обомлел, столкнувшись с ним лицом к лицу.

Он и слова поначалу не мог выдавить, лишь стоял и кивал, как дурак, зачарованно глядя на мистера Хейли. Только когда в дверь заглянули ещё две нервно хихикавшие девицы-старшеклассницы, возжелавшие сделать театральную карьеру, Чарли немного отмер.

Дункан Хейли был красив, как бог. Точнее, как тёмный ангел. Демон. Вампир. Точёные черты лица, высокий лоб, копна блестящих чёрных кудрей, которые он рассеянно отводил со лба изящными смуглыми пальцами... если бы хоть один из актёров или режиссёров тех трупп, где Чарли доводилось околачиваться прежде, был таким, он понял бы себя гораздо раньше.

А тут... в него будто молния ударила. И сожгла.

Только потом он осознал, насколько безвкусным был весь этот демонический маскарад вампира из комиксов, который мистер Хейли культивировал, стараясь произвести впечатление на экзальтированных девок. Те, конечно, ещё как впечатлялись, не стесняясь обсуждать при Чарли, насколько они были бы 'не прочь' с мистером Хейли. Но Чарли и сам был бы не прочь.

Ради того, чтобы Дункан Хейли обратил на него внимание, он вышел из тени, где так долго прятался. И, конечно, был немедленно заклёван, как только его греховная инаковость стала всем ясна. Но произошло это не сразу.

Костюмов и реквизита в новоявленной студии было немного, всё пока умещалось в двух картонных коробках. Мистер Хейли позволил записавшимся на прослушивание поглядеть, что там вообще находилось (всякие облезлые боа, перчатки до локтей, пластиковые кинжалы, кружевные шали и прочая рухлядь), а потом с обаятельной улыбкой предложил не стесняться, взять какой-нибудь из аксессуаров и что-нибудь продекламировать либо продемонстрировать.

Чарли нарочно дождался, пока остальные ребята, пришедшие вместе с ним (всего пятеро) покончат со своими выступлениями. По правде говоря, он почти не обратил на них внимания, лихорадочно решая, чем ему лучше поразить мистера Хейли, и не забыл ли он слова из маминых монологов, когда-то вызубренные наизусть. Но, когда он встал перед креслом мистера Хейли, почему-то так и подавшегося вперёд, волнение куда-то мигом ушло, и слова полились так естественно, словно он накануне всю ночь репетировал:

- Не лги, Ромео. Это ведь не шутка.

Я легковерной, может быть, кажусь?

Ну ладно, я исправлю впечатленье

И откажу тебе в своей руке,

Чего не сделала бы добровольно.

Конечно, я так сильно влюблена,

Что глупою должна тебе казаться,

Но я честнее многих недотрог,

Которые разыгрывают скромниц,

Мне б следовало сдержаннее быть,

Но я не знала, что меня услышат.

Прости за пылкость и не принимай

Прямых речей за легкость и доступность.

Остальные маленькие дурачки и дурочки сперва зафыркали в ладоши, глядя на Чарли, завернувшегося в кружевную мантилью, но потом глаза их даже округлились, как и рты, когда на последних словах монолога Джульетты мистер Хейли сорвался с места и продолжил глубоким чистым голосом, тоже во все глаза уставившись на Чарли:

- Мой друг, клянусь сияющей луной,

Посеребрившей кончики деревьев...

Господи Боже! Чарли хотелось зажмуриться от счастья, но он не мог оторваться от этого тёплого, тёмного, колдовского взгляда. Глаза Дункана мягко сияли, и обомлевший, очарованный Чарли тотчас подхватил:

- О, не клянись луною, в месяц раз

Меняющейся, - это путь к изменам.

- Так чем мне клясться? - прозвучало в ответ, и Чарли, слыша в собственном голосе налетевшую как вихрь, обуявшую не только Джульетту, но и его самого страсть, отозвался:

- Не клянись ничем

Или клянись собой, как высшим благом,

Которого достаточно для клятв...

Наступила тишина, и в этой тишине отчётливо раздались хлопки - это аплодировал сам Дункан Хейли, вытянув руки перед собой - аплодировал 'Джульетте'. Чарли почувствовал, что глупо улыбается во весь рот, ноги у него подкашивались от волнения, в горле пересохло, спина покрылась испариной. Остальные тоже хлопали в ладоши и даже свистели, но Чарли их почти не слышал. Он неотрывно смотрел только на мистера Хейли, который затем попросил помочь ему отнести коробки с реквизитом в репетиционный зал, освободившийся от занятий школьного хора.

Чарли помчался с ним со всех ног, и, разумеется, тут же выложил внимательно слушавшему его Дункану всё о себе. Буквально всё. Как мама растила его одна, после того, как отец ушёл, бросив их, когда Чарли был ещё сопляком, он его даже и не помнил. Как они с мамой всё время переезжали. Какая она была красивая и талантливая актриса. Как она играла в разных труппах. Как она умерла, а он попал в соцприют. Мистер Хейли слушал всё это так, словно ему и впрямь было интересно, и сочувственно кивал. Голос у Чарли срывался и дрожал, а когда мистер Хейли положил ему на плечо свою изящную ладонь, чтобы приободрить, Чарли чуть не разревелся навзрыд. И ещё он едва не наклонился, чтобы прижаться щекой к его руке. Он уже боготворил этого человека, которого видел впервые в жизни, всего каких-то три часа.

Боже, какой же он был непроходимый дурак. Конченый идиот. Но разве с Джульеттой не получилось так же? Она влюбилась в Ромео с первого взгляда. Мистер Хейли стал для Чарли его Ромео... и скрыть этого Чарли не смог.

Всё закончилось очень быстро, слишком быстро - они едва выбрали пьесу, отрывки из которой собирались ставить. Это тоже оказался Шекспир, но 'Двенадцатая ночь', а не 'Ромео и Джульетта', к некоторому разочарованию Чарли. Хотя он прекрасно понимал, что никто не позволил бы ему сыграть роль Джульетты, но в таком случае он предпочёл бы Меркуцио, весёлого разбойника.

В 'Двенадцатой ночи' Чарли закономерно ожидал, что мистер Хейли даст ему роль Себастиана, брата-близнеца Виолы, главной героини, переодевающейся парнем. Но тут его ждало потрясение: лукаво взглянув на него, онемевшего от восторга, руководитель объявил, что хочет видеть Чарли в роли самой Виолы, учитывая именно то, как классно тот прочёл монолог Джульетты. Девицы - Мария, Ханна и Джули, которые законно ожидали, что роль Виолы достанется кому-то из них, разочарованно надулись. Чарли же был на седьмом небе, потому что, во-первых, его неимоверно заводил сам факт переодевашек в платье при мистере Хейли. При Дункане. А во-вторых, сам Дункан-то должен был играть герцога Орсино, который, по пьесе, хоть сперва сохнет по графине Оливии (роль эту поручили Ханне, чем та слегка утешилась), но потом как бы кладёт глаз на Виолу, мечтая увидеть её наконец в женском наряде.

Дункан несколько раз отвозил Чарли в приют на своей машине, когда репетиции и обсуждение ролей затягивалось. Это были самые счастливые минуты за день. Они сидели рядом и болтали обо всём на свете. Мистер Хейли был отличным собеседником, хотя мало говорил лично о себе, о своём детстве или учёбе в университете. Но он был очень начитан, особенно в области истории и английской литературы, рассказывал обо всём с юмором, хотя и несколько злоязыким. И Чарли просто шалел от этих бесед.

Сам он изо всех сил старался не обольщаться, но ему всё равно упорно казалось, что мистер Хейли проявляет к нему какой-то особый, не такой, как к другим, интерес. Какую-то особую тягу, возможно, чувствуя, как полыхает сам Чарли.

Как идиот полыхает, вот как.

Ну и, чего и следовало ожидать, это притяжение не укрылось от других. От завистливых дур Ханны, Марии и Джули в первую очередь. Они что-то наябедничали родителям. Чарли и мистера Хейли вызвали на заседание попечительского совета, прервав репетицию, под злорадными торжествующими взглядами трёх этих драных сучек. Вернее, Чарли пригласили туда после мистера Хейли, вместе с приехавшим в школу приютским психологом, мистером Робинсоном, высоким чернокожим очкариком. Тот сидел рядом с Чарли в коридоре и тоже отчётливо слышал из-за неплотно прикрытой двери, как мистер Хейли горячо заверяет членов совета:

- Я не понимаю, какого рода претензии вы мне предъявляете, господа. Да, я дал Чарльзу Стоуну женскую роль, но это только потому, что он способен талантливо её сыграть, никаких намёков в этом не заключалось. Мне показалось, будет интересно, если Виолу сыграет мальчик, ведь обычно это женская роль.

Невнятное 'бу-бу-бу'. И снова звучный голос мистера Хейли:

- Я слишком тепло о нём отзываюсь? Я? Он на меня как-то по-особенному смотрит? Послушайте, я не могу отвечать за чувства каждого малолетнего идиота. Если таковые и имели место быть, я их просто не замечал. Мне стало жаль этого подростка, так рано оставшегося без матери, вот и всё, но от всяких пошлых инсинуаций прошу меня оградить. Я прекрасно понимаю, где и с кем работаю.

'Бу-бу-бу', и снова:

- Разумеется, я хочу сохранить за собою это место. Разумеется, Чарли Стоун будет исключён из студии, раз его присутствие вызывает подобные кривотолки.

Психолог смотрел на оглушённого, окаменевшего на стуле Чарли даже с сочувствием. И, глядя в его тёмные глаза, увеличенные стёклами очков в роговой оправе, Чарли вдруг хрипло выдавил:

- Он просто струсил.

Когда мистер Хейли вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собою дверь, Чарли на него не смотрел - только на носки своих потрёпанных 'найков'. Пожалуй, слишком сильно потрёпанных, и они уже даже начинали ему жать, ведь он взял их из дома вместе со своими немногими шмотками после смерти мамы.

Когда мистер Робинсон осторожно положил ладонь ему на плечо, побуждая подняться и направиться вместе с ним в кабинет на смену мистеру Хейли, он стряхнул эту сочувствующую ладонь.

Ему никто не был нужен. Никто в целом грёбаном свете.

На заседании совета он попросту отмолчался, глядя не на этих правильных, с красиво уложенными причёсками, дорого и безвкусно одетых клуш, а по-прежнему вниз - на свои кроссовки и на тёмный линолеум, незадолго до этого тщательно протёртый уборщиком - так, что не осталось ни соринки. Уже позднее он отрешённо подумал, что мог бы навсегда испортить мистеру Хейли карьеру и жизнь - сочинив, что тот, мол, сам к нему приставал и провоцировал. Но это было бы слишком подло.

'Я не могу отвечать за чувства каждого малолетнего идиота'.

Психолог что-то обстоятельно рассказывал о проблемах адаптации и стрессовой ситуации, в которой оказался Чарли. Он не слушал. Он с ужасающей ясностью понял, что обречён.

На следующий день в приюте его впервые избили. В душевой. Вся эта история каким-то образом всплыла, очевидно, через Джозефа или Райана, ходивших в ту же студию. Чарли никому не жаловался, но очень быстро научился драться, и дрался отчаянно, как загнанный зверь. Из домашнего незаметного мышонка, вытащенного на свет и затравленного, он разом превратился в свирепого крысака, такого же, как те, кто пришли сюда с улицы.

Пожалуй, за это ему стоило даже быть благодарным мистеру Дункану, который, сам того не ведая, преподал ему лучший в мире урок.

Никому не доверяй.

Никого не люби.

Ни к кому не привязывайся.

Но, получив этот урок, Чарли всё равно его не усвоил.

* * *

Тётя Энни встречала племянника и миссис Хэндерсон на автовокзале в Сиу-Фоллз - на одной из стоянок, что находилась подальше от фырчащих сизым дымом 'Грейхаундов' с силуэтами стремительной борзой на бортах. Тут соцработница должна была передать вверенного ей подростка под её ответственность и отправиться обратно в Висконсин, в окружной приют для несовершеннолетних, оставшихся без бла-бла-бла...

Тётя Энни оказалась высокой, худой, горбоносой и довольно старой. Возможно, такое впечатление создавалось оттого, что кожа её была загорелой и обветренной, а на лице проступили ранние морщины. Да и волос она не красила, и эти тёмно-русые, коротко стриженные волосы стали пегими из-за седины. В общем, к полному разочарованию Чарли, тётка совсем не походила на хрупкую и изящную красавицу Мэделайн Стоун. Но тёмные глаза Энни Стивенс за стёклами очков смотрели открыто и доброжелательно.

С людьми в очках Чарли везло куда больше, чем с людьми без очков.

Подумав так, он даже развеселился и невольно заулыбался, отчего на тонких ненакрашенных губах тётки тоже проступила улыбка, и Чарли вдруг показалось, что та сейчас его обнимет. Но вместо этого тётка лишь протянула ему по-мужски сильную жилистую руку и крепко встряхнула его ладонь, нерешительно поданную в ответ.

Она быстро, уверенно расписалась на всех казённых бумажках, которые разложила прямо на сиденье её пикапа миссис Хендерсон. И вернула половину их обратно, а половину небрежно свернула в трубку и сунула в бардачок. Чарли едва не присвистнул. Ей что, было совсем всё равно, какого психопата она впускает под свою крышу? Или она собралась прочесть всё это, лёжа в кровати перед сном? Что ж, чтение предстояло увлекательное!

Миссис Хендерсон тоже неловко пожала Чарли руку на прощание, и он столь же неловко и негромко выдавил: 'Спасибо'. И даже внезапно захотел извиниться за недавнюю грубость, но соцработница уже повернулась и торопливо направилась к кассе автовокзала. Чарли и Энни одновременно проводили её задумчивыми взглядами, а потом так же одновременно посмотрели друг на друга. Взгляд тётки остался таким же дружелюбным, в нём не было ни грана настороженности.

- Если ты не отсидел себе задницу вконец, парень, - негромко промолвила она, - то полезай в пикап. Хочу оказаться дома до темноты. Закидывай в кабину своё барахло.

Чарли только кивнул, но когда пикап (старый, когда-то ярко-красный, но теперь изрядно облупившийся) вырулил со стоянки автовокзала, он не утерпел и задал вопрос, вертевшийся на языке:

- А вы вообще собираетесь читать, что там про меня понаписали? - он указал на бардачок подбородком, сжимая лямку своего рюкзака. - Психолог так старался. Вы же должны хорошенько узнать, какой я говнюк.

Он криво усмехнулся.

Тётка внимательно глянула на него и открыла бардачок, но достала оттуда отнюдь не бумаги (да и не за рулём же их было читать) а пачку 'Пэлл-Мэлл' и зажигалку. Ухватила сигарету краем губ, закурила и, выдохнув дым в окно, легко произнесла:

- А я думала, ты спросишь, долго ли нам добираться до ранчо. Или, к примеру, попросишься за руль. Или отлить.

Ошеломлённо поморгав, Чарли невольно хихикнул. А потом сказал:

- Я не вожу машину.

- Стоит получить права, - объявила тётка. - У меня есть ещё одно авто, не такой рыдван, как этот, - она легонько постучала пальцами по рулю. - Этот у меня для перевозки разного добра, я его Доходягой называю. Нет, есть ещё 'Додж', но ему внезапно потребовалась замена масла. Заберу его из мастерской и отдам тебе. По крайней мере, будет на чём в школу ездить, ну и мои поручения, конечно, выполнять.

- Что? - Чарли чувствовал, как у него округляется не только рот, но и глаза. - Послушайте, послушай... - он даже кашлянул от неловкости. - Ты совсем не знаешь, кого везёшь в свой дом, а уже хочешь отдать мне машину... и чтобы я занимался твоими делами? Это же... ну... ненормально!

Тётка искоса посмотрела на него:

- Так расскажи же мне, кто ты есть, Чарльз Эмери Стоун, и я поверю тебе быстрее, чем тем бумажкам, потому что ты сын Мэделайн, - она небрежно указала на бардачок. - По правде говоря, я могла бы - фюить, спалить их к чёртовой бабушке, но точно знаю, что социальные службы будут то и дело совать к нам свои носы, чтобы выяснить, как я с тобой обращаюсь, не порю ли ремнём и не заставляю ли с утра до ночи вкалывать на пастбище вместо того, чтобы посылать в школу.

Улыбка её была тёплой и ясной.

- Я бы лучше вкалывал, чем в школу ходить, - откровенно признался Чарли. - Со школами мне... ну, не очень везёт.

Тётя Энни вздохнула, щелчком отправив окурок в окно:

- Впереди два часа пути, и я лучше послушаю тебя, чем трепача-диджея с нашей радиостанции. Говори, парень. Выкладывай.

Чарли думал, что он сроду не сможет никому рассказать во всех подробностях то, что с ним произошло - историю с Дунканом Хейли и последовавшую за этим травлю. Он говорил и говорил... и всё ждал с замиранием сердца, что сейчас она оборвёт его и велит - что? Проваливать прочь? Отправиться к психиатру? Или в церковь - грехи замаливать? Но Энни сосредоточенно глядела на дорогу, сжимая руль и хмуря брови, пока он рассказывал - всё как на духу, а когда он умолк, прикусив губу, только сказала:

- Такое бывает.

Чарли поперхнулся, вытаращившись на тётку во все глаза:

- У вас тут... в прериях бывает, что парни влюбляются в парней?

- Что люди влюбляются в мудаков. Вне зависимости от пола, - невозмутимо поправила Энни, и Чарли снова потрясённо заморгал, а потом так и покатился со смеху, откинув голову на спинку сиденья и чувствуя, как намокают глаза. Но это были слёзы облегчения. Тётка сказала то, в чём он даже себе не решался признаться.

Его первая любовь, Дункан Хейли, оказался просто трусом и мудаком.

- А что твой отец? - дав Чарли подуспокоиться, негромко осведомилась Энни, и тот опять посмотрел на неё:

- Он умер прямо при мне, - голос его прозвучал равнодушно, но это было именно то, что он чувствовал. Глубокое равнодушие. Даже не злость, не ненависть к человеку, сперва давшему ему жизнь, а потом попытавшемуся отнять. - Передоз. Он толкал наркоту и сам был наркошей.

- Твоей маме тоже не повезло с ним, - объявила тётя Энни. - Тогда он таким не был, но изменял ей направо и налево. И безбожно ей врал. Этого она не стерпела. Но я думаю, она была не в претензии, что от их встреч получился ты. А потом они расстались, и больше она его не видела.

- Вот тут ей точно повезло, - пробурчал Чарли, отрешённо уставившись на дорогу.

- Ты похож на неё, - закончила тётка.

Внезапно Чарли оживился, да так, что буквально подпрыгнул на сиденье:

- Там что... бизоны?! Настоящие?

За колючей проволокой изгороди, тянувшейся вдоль ровной полосы шоссе, паслись громадные косматые быки. Один из них вскинул лобастую башку и посмотрел прямо на Чарли. Когда тот читал, что в здешних прериях создан бизоний заповедник, то думал, что это далеко, в горах, а тут... такое чудо буквально рядом!

- Они самые, - степенно подтвердила Энни, широко улыбнувшись. - на моём ранчо, конечно, бизоны не водятся, это питомник штата, но есть коровы и мустанги. Всего десять голов, из них кобыла с двумя жеребятами. Я думаю, ты мог бы научиться ездить верхом, когда будешь к этому готов.

- О, - снова только и смог вымолвить Чарли.

Ездить верхом? Об этом он никогда даже и не мечтал! Сердце у него колотилось от восторга, а из головы сразу вылетели все воспоминания, так болезненно задевавшие его: об издёвках сверстников, неприязни и равнодушии взрослых, о предательстве Дункана Хейли... и обо всём том дерьме, что произошло с ним в съёмной хате отца в Милуоки.

- Дерьмо случается, вот и всё, - спокойно и твёрдо проговорила Энни, будто услышав его мысли. - Перешагни через него, а если наступил - отмойся. И иди дальше.

И Чарли молча кивнул, проглотив комок в горле.

Дорога вела к горам, за которыми садилось солнце, и вся эта картина: изломы горных отрогов, сиренево-бирюзовые на солнце и иссиня-чёрные в глубокой тени, медленно уменьшавшийся золотой диск, слепящий глаза, - было совершенно сказочным. Волшебным.

А в приоткрытое окно врывался тёплый ветер, развевавший ему волосы. Ветер пах полынью и дымом.

- Это священные Чёрные горы, Паха Сапа, так они называются, - пояснила тётка, понимая, куда так зачарованно смотрит Чарли, буквально прилипший к окну. - На языке лакота. А солнце - Ви.

- Здесь много индейцев? - с интересом выпалил Чарли, поворачиваясь к ней.

Тётка повела худым плечом:

- Мой участок земли - как раз на границе с их резервацией. Так что они работают у меня на ранчо. Неплохие парни. И в школе ты с ними столкнёшься, непременно. У них и свои школы за выживание, как они их называют, есть. Но это для малышей. А старшие всё равно в белую школу ходят. Столкнёшься с ними, это как пить дать, - повторила она, лукаво покосившись на племянника.

Но тот предпочёл промолчать. Обсуждать грядущие школьные проблемы летом - ещё чего не хватало!

То, что они будут, он знал наверняка и был к этому готов.

К тёткиному ранчо, обнесённому проволочной изгородью, они подкатили уже в темноте. Свет фар выхватил из тьмы арку въездных ворот, большой бревенчатый дом с пристройками, ещё несколько строений, разбросанных поодаль, и пастбище, где виднелась пара огромных, в человеческий рост, рулонов сена.

К машине тут же кинулись, размахивая хвостами и громко лая, две здоровенные собаки, лохматые, похожие скорее на медведей-недоростков, чем на собак. Энни, поспешно спрыгнув с подножки, властно крикнула:

- А ну, тихо! Грей, Селма! Сидеть! - И, когда собаки послушно уселись у её ног, обратилась к Чарли: - Выходи и дай им себя обнюхать. Это наши сторожа, умные псины, попусту не обижают никого, ты не бойся.

Чарли уже ничего не боялся, по правде-то. Он слишком устал.

Он вывалился из пикапа, остановившегося прямо возле дощатого крыльца, и выдернул из кабины свой туго набитый рюкзак. Его пошатывало - сказывались усталость и отходняк после всех разговоров. Застыв на месте, он заторможенно смотрел, как собаки обнюхивают его джинсы, а потом отходят, повиливая хвостами, и укладываются у крыльца, куда уже поднялась хозяйка.

Достав из сумки ключи, она с некоторой торжественностью отперла замок на входной двери и весело провозгласила:

- Добро пожаловать домой, Чарльз Эмери Стоун! Ну что встал? Заходи, бегом!

Она щёлкнула выключателем у входа - вспыхнул свет. А Чарли-то думал, что на таких старых ранчо, как это, вовсе нет электричества, а лишь какие-нибудь керосиновые лампы.

- В подвале генератор и отопительный котёл, зимы тут холодные, - объяснила Энни, сразу догадавшись, о чём он думает. - И водопровод я провела. И в доме есть даже тёплый нужник - торфяной, хотя летом все мы бегаем в будочку за домом. Я приготовила тебе комнату. Ну проходи же, поужинаем. Сейчас лепёшек напеку.

Опустившись наконец на узкую кровать в отведённой ему комнате на втором этаже, Чарли с трудом мог вспомнить, как и где умывался, что именно ел внизу, в просторной кухне, пропахшей травами. Он готов был заснуть, не раздеваясь, но всё-таки заставил себя скинуть одежду и только тогда нырнул под одеяло. Он думал, что вырубится, едва его гудящая голова коснётся свеженакрахмаленной наволочки, но нет. Сон улетучился напрочь. Чарли лежал, глядя в аккуратно выкрашенный дощатый потолок. Лёгкие занавески на приоткрытом окне чуть колыхались от ветра, сквозь них в комнату щедро лился лунный свет. Старый дом еле слышно поскрипывал перекрытиями, будто вздыхая.

'Ви - солнце, - вспомнил Чарли слова тётки. - А луна?'

Он понял, что счастливо лыбится, уставившись в окно. И вспомнил, что ещё сказала ему тётка за ужином. Она беспокоилась, насколько 'городскому' племяннику тут будет удобно - 'в таких-то простецких условиях'.

Ну-ну.

Чарли ничего не рассказал Энни о своей жизни с отцом в Милуоки. В меблированной съёмной хате на окраине, в цветном гетто, где все стены домов были размалёваны похабными граффити, а после захода солнца улицами завладевали сутенёры и толкачи наркотиков.

И его отец, Питер Стоун, оказался одним из таких толкачей, мелкой сошкой, проржавевшим звеном в длинной поганой цепи.

* * *

Когда Чарли, настороженный и готовый к худшему, впервые увидел отца в приютском холле, то даже оторопел. В костюме с иголочки, с ослепительной улыбкой, с зачёсанными наверх светлыми волосами, похожий на биржевого брокера или телеведущего, Питер Стоун казался скорее старшим братом Чарли, нежели отцом.

Мать всегда говорила ему, что его папаша, мол, авантюрист, бабник и прохиндей, но говорила без злости, а как-то мечтательно улыбаясь. Чарли ощутил на себе всю силу обаяния личности Питера Стоуна, как ощутили её и приютские грымзы.

Около месяца отец исправно навещал Чарли в дни, выделенные для посещений, а потом, с разрешения начальства приюта, оформил опекунство... и Чарли переселился с ним в Милуоки.

Он сразу понял, куда попал, едва они вышли на конечной последнего по счёту автобуса. А Питер Стоун быстро сбросил с себя личину преуспевающего делового человека, вновь надевая импозантный костюм и обаятельную улыбку только к приходу соцработников, то есть раз в месяц.

Всё остальное время дом наводняли разные потрёпанные уроды, обсуждавшие с отцом какие-то тёмные дела, не обращая внимание на присутствие Чарли. И, когда один из них, похожий на скользкого угря с круглыми глазками, всё-таки однажды уставился на Чарли, гоготнул и похабно осклабился, тот сразу понял - хорошего ждать не придётся.

Хотя буквально в первый же день своего пребывания у отца Чарли узнал: тот забрал его из приюта и оформил опекунство только для того, чтобы получать на него пособие.

- Мы будем обоюдно полезны друг другу, сынок, - объявил Питер Стоун, улыбаясь до ушей.

Чарли потрясённо смотрел на него, поражаясь, как эта улыбка могла казаться ему приятной. Но вместе с тем он решил, что отец, по сути, был прав, избавив сына от приютских проблем в обмен на определённую гарантированную сумму бабла.

И вот 'коллега' отца, такой же толкач, раскрыл Питеру Стоуну глаза: его сын может оказаться куда полезнее, чем тот изначально полагал.

- Он же у тебя 'голубой', ведь так? - осведомился он, оценивающе и хищно рассматривая Чарли, который, хоть и обмер, но ответил ему вызывающим взглядом. - Я этих педрил за версту чую. Бьюсь об заклад, он только удовольствие получит, если мы найдём его хорошенькому ротику хорошенькое же применение.

- Ты про моего сына говоришь, Скат, так что заткнись, - вяло огрызнулся отец заплетающимся языком, но после ухода подельника зашёл в комнату к Чарли, где тот старательно прикидывался спящим. Стоун зажёг свет и заявил:

- Ты ведь и вправду 'голубой', учитывая то, что мне понарассказывали в приюте.

- Ну и что с того? - зло выдохнул Чарли, рывком усаживаясь на постели

Этот разговор они завели впервые, но он не собирался ничего отрицать. Во-первых, бессмысленно, отец всё равно не поверит. Во-вторых, он больше не хотел отрицать самого себя.

- Не хочешь вмазаться вместе со мной? - внезапно предложил отец, и Чарли даже поперхнулся, а потом яростно замотал головой.

- Спятил ты, что ли? - прохрипел он.

Но он прекрасно понимал, что Питер Стоун как раз не спятил. Сына-торчка он мог бы вынудить делать что угодно - за дозу. Просто что угодно.

Отец постоял ещё какое-то время, покачиваясь с носков на пятки и криво усмехаясь. Потом повернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

А Чарли с оборвавшимся сердцем понял - придётся возвращаться в приют.

Но он всё ещё надеялся, что без этого обойдётся. Питер Стоун всё же был его отцом, чтоб ему провалиться! Однако Чарли и сам не слышал никакого 'голоса крови', привязавшего бы его к этому человеку. С какой же стати тот должен был его слышать? Он и о Мэделайн-то не хотел вспоминать. Всё, что ему требовалось от присутствия сына в своей жизни, - бабло. И если количество бабла можно было увеличить, то почему нет?

Чарли легко представил себе, как отец с дружком силком вкалывают ему дозу дури, с которой он потом не сумеет слезть, и заставляют отсасывать мудилам в туалетах ночных заведений. От этой картины его затрясло.

На другой день он купил там же, на загаженных улицах, складной нож - у трёх чернокожих подростков, вечно подпиравших фонарный столб на углу. Они снисходительно поржали над 'мелким белячком', однако ножик, и довольно подходящий, продали за десятку.

Чарли вернулся в квартиру Стоуна, крепко сжимая нож в кармане. Сколь бы мелким и хрупким он ни казался со стороны, он знал, что, защищая себя, пустит этот нож в ход, не задумываясь. Он прирезал бы мудилу Ската так же легко, как давил тараканов, чьи шелестящие стаи наполняли стены меблирашек.

Но до такого, к счастью, не дошло.

Приютский священник-зануда, который долдонил ему, что мама, дескать, присматривает за ним с небес, возможно, был не так уж и неправ. Потому что в одно прекрасное утро, собираясь в школу (куда он таскался через день, а то и через два, не чаще), Чарли обнаружил отца в сортире, завалившимся за унитаз. Его остекленевшие выпученные глаза смотрели куда-то в угол, футболка до самого поясного ремня была залита блевотиной и кровью, хлынувшей из ноздрей.

Чарли опрометью выскочил из уборной и остановился, тяжело дыша и сам едва сдерживая рвотные позывы. Он сразу понял, что произошло с отцом - тот перебрал дозу порошка. Помочь ему уже было невозможно.

Чарли надел резиновые кухонные перчатки и методично обшарил все места, где у отца были тайные нычки. Деньги (почти пять сотен) он забрал себе, а пакетики с порошком раскупорил и смыл в кухонную раковину их содержимое. Потом вышел из дома, не запирая входной двери, сбежал по заплёванной лестнице и выбросил ком мусора - перчатки и остатки пакетов - в зловонный помойный бак. Потом решительно развернулся и направился к фонарному столбу, где вновь околачивались давешние подростки, осклабившиеся при виде него.

- Теперь пушку хочешь приобресть, белячок? - насмешливо осведомился самый старший из них, курчавый, в красной ветровке.

Чарли покачал головой и отрывисто сказал:

- У меня отец откинулся. Перебрал. Не видели поблизости копов?

Парни перестали ухмыляться и озадаченно переглянулись. Конечно, они видели, они ведь для того тут и стояли, чтобы следить за передвижением по кварталу полицейских патрулей.

- Эй! - негромко окликнул Чарли всё тот же курчавый пацан, когда он повернулся, чтобы уйти. - А у твоего папаши не осталось дозы в заначке?

Чарли снова помотал головой. Действительно же, не осталось.

Вскоре в их квартиру прибыли детективы из ближайшего полицейского участка, тело отца забрали в морг... а Чарли вернулся в жёсткие объятия государственной службы соцобеспечения. Там ему поначалу пытались пришить ещё и сбыт наркоты, но никаких доказательств не обнаружили.

Зато обнаружили тётю Энни, которая ничего не знала о смерти Мэделайн

...Чарли встряхнулся, поднялся с койки и прошлёпал босыми ногами по прохладному дощатому полу - к окну. Отодвинул занавеску. Луна испытующе заглядывала ему прямо в лицо, совсем рядом высились громады горных отрогов, а из прерии доносился пронзительный вой, хорошо слышный в тишине.

'Волк?' - с замиранием сердца подумал Чарли, но потом вспомнил - койот, вот кто это, наверное, был.

Собаки - Грей и Селма - тихонько ворчали у крыльца, отвечая этому насмешливому вою. А на пастбище внутри загородки бродили высокие тёмные тени. Изредка раздавалось негромкое ржание.

Лошади. Настоящие лошади!

Чарли устроился на узком подоконнике и счастливо вздохнул, вбирая ноздрями пропитанный запахом сена и дыма ветер.

'Дерьмо случается. Перешагни через него, а если наступил - отмойся. И иди дальше', - сказала тётя Энни.

Он разом перестал улыбаться, тоскливо подумав, что снова совершил ошибку. Забыл о том, что нельзя ни к кому привязываться, и привязался к тётке - всего-то за несколько часов, проведённых с нею.

Но ведь и она могла исчезнуть из его жизни.

Могла умереть.

Как переступить через такое?

Он не знал.