Один на миллион

12

В маленькой часовне терпко пахло ладаном, воском, пылью и деревом. Рассевшиеся на скамьях сокомандники походили на грустных, пришибленных дождем в кустах смородины воробьев.

— Итак, кто прочитал семнадцатую главу Евангелия от Марка, пусть поднимет руки, — строго спросил дядько Пэтро, прохаживаясь вдоль рядов.

Все дружно, не сговариваясь, подняли в едином порыве, и пасть вновь раскрылась:

— У Евангелия от Марка нет семнадцатой главы, грешники! Именно поэтому тема нашей сегодняшней проповеди — ложь и ее разрушительное влияние на душу человека.

Команда, пару часов назад распрощавшаяся с Эйриком, зароптала.

— Молчать! — погрозил узловатым пальцем Пэтро. — Слушайте же слово правды и внимайте, ибо только через страдания познаете истину!

Бьярт, удобно прислонившись к спинке скамьи, улыбнулся, когда рука Юми по-свойски легла ему на бедро — было довольно тесно, поэтому омеге попросту некуда было ее положить, кроме как на него, поскольку от неудобной позы начинали затекать и руки, и ноги. В таком положении Бьярт был готов сидеть хоть весь вечер, наслаждаясь тактильным контактом, если бы не ладонь Идрона, оказавшаяся на его колене с другой стороны. Убрать ее означало привлечь к себе внимание сокомандников и, того хуже, духовного наставника.

— Что есть правда, друзья мои? — вопрошал дядько, сложив руки за спиной. — Мы живем в мире лжи, в мире, где правит антихрист. Мы уподобляемся блудным сынам, идя на поводу у своих удовольствий, не ведая, что…

Рука Идрона переместилась выше, и Бьярт похолодел.

— А вы, дети греха! — резко повернулся дядько, и все подобрались. — Вы хуже блудников! Вы пользуетесь дьявольскими благами, чтите удовольствие и забываете, что наступит царство правды, и тогда…

Рука бывшего исчезла с коленки, и Бьярт сглотнул.

— Простите, — поднял руку Альрик, а Йорген снова цыкнул. — Но в нашем сортире есть туалетная бумага. Это считается дьявольским благом или ее придумал кто-то из апостолов?

На заднем ряду захихикали омеги.

— Молчи, идиот, — шикнул Йорген. — Ты же рыжий!

Но было поздно. Борода снова расщепилась на две части, из жерла полились изобличительные речи:

— Огненноволосые — грех в чистом виде, стоит всем знать! Издревле считалось, что рыжий ребенок, родившийся в обычной семье, — к засухе и пожарам. А в пятнадцатом веке…

До конца проповеди Пэтро вещал о крестовом походе, инквизиции и пытках ведьмаков.

Бьярт вздохнул спокойно — рука Идрона исчезла, а Юми, задремав, уткнулся носом в его плечо. Сзади возилась Лора, выклянчивая у Нильса печенюшки и засовывая их потом в усатую харю толстого кота, который с утра привык ездить на ее лапах и не высказывал ни малейшего недовольства происходящим, потому что жрачка ему поставлялась теперь в усиленном режиме. Умная обезьяна принесла котовью миску с общей кухни и поставила рядом со своей лежанкой. Усыновление Пушка прошло успешно, и никто уже не удивлялся происходящему. Кот тащился, когда Лора перебирала пальцами шерсть, выискивая блох, подставлял пузо и недовольно мявкал, только когда настырные пальцы трогали уши или усы.

Из часовни все вышли уставшими и с ощущением вскрытой черепной коробки.

— Там вам Авдотий баньку топит, а вы воды натаскайте, — сказал дядько, вышагивая рядом и глядя в сторону альф. — Сегодня омежий банный день, завтра — ваш.

— Хорошо, — кивнул Йорген.

Омеги, щебеча уже веселее, отправились на вечернее кормление хозяйства, а альфы и беты потянулись к колодцу с ведрами. Дойку омеги автоматически повесили на Юмодзи, просто присутствуя рядом на всякий пожарный, а все остальное делали скопом, освободив Юсиса от других работ. Фелси, со своей непереносимостью животных, стоял поблизости, подавал сено, таскал ведра, лишь бы не контактировать ни с задиристым петухом, ни со свиньей.

— Да, тут, конечно, не острова, — произнес тем временем Джером, споткнувшись о жирную собаку, что лежала поперек тропы. Собака, тявкнув, шмыгнула в кусты, а Джером прихлопнул очередного комара на руке.

— Мне здесь больше нравится, — вздохнул Йорген. — Пахнет-то как, а? Воздух — песня, а не воздух, хоть ложками ешь, такой вкусный. Белочки, ежики, курочки. Банька теперь!

— Соглашусь, даже самая тощая курица лучше самого толстого краба, — сказал Бьярт.

И больше они уже не разговаривали: таскать воду в пять-шесть заходов было не так уж и легко. Ведра выливали в дубовые бочки и в кадушку у печи — для плескания на камни. Еще на первых заходах Альрик приметил почти под самой крышей бревенчатого строения длинное узкое оконце, пошутил, что можно подглядывать за омегами, не опасаясь, что кто-то увидит.

— Фу, извращенец, — усмехнулся Нильс, а вот Йорген и Бьярт промолчали многозначительно. — Парни, вы серьезно? Вам что, по двенадцать лет?

— Ты не понимаешь, это же драйв! — хлопнул его по плечу Альрик. — Где ты еще увидишь разгоряченные, истекающие по́том тела? Изгибы, капельки воды, сочные губы и попки?

— Да в любой маршрутке в час пик! — Нильс вылил в бочку очередное ведро. — Удивил!

— Если честно, у меня секса не было около полугода, — признался Бо. — Я бы сейчас и от обычного журнала с картинками не отказался, учитывая, что нам не разрешают пользоваться телефонами.

— Юми я видел в журнале, — закончил за него Альрик. — Но вживую, думаю, круче будет.

— Если ты хоть на шаг приблизишься сегодня к этому месту — я созову сюда всю общину. Тебя четвертуют. А ты еще и рыжий, — произнес Бьярт.

— Ой, ладно, ладно! Я пошутил вообще-то! — сплюнул презрительно Альрик, нехотя сдавая позиции.

Однако переглянувшиеся понимающе Бьярт и Йорген так не думали, поэтому следили за паскудным рыжим весь вечер, пока тот не поднялся и не вышел из домика. Вышедшие следом альфы проследили, как тот пошел в сторону столовой, и решили на всякий случай проверить, что делается в бане. Из трубы валил дым, пахло дровами и распаренными березовыми вениками, и Йорген с тоской глянул на окошко.

— Слушай, — сдался Бьярт, — давай я тебя подсажу. Там же Стеф.

— Детский сад, — нахмурился тот.

— Я не расскажу никому. Обещаю.

Йорген постоял, косясь на оконце, а затем отошел на полшага, понурив голову, и Бьярт, восприняв это как согласие, присел на корточки. Йорген, забравшись на плечи, протер осторожно стекло рукавом и приник к нему.

— Святые угодники! — донеслось сверху.

— Что там? — натужно произнес Бьярт, упираясь в стену ладонями.

— Рай.

Йорген сглотнул так шумно, что он позавидовал.

— Что они делают? — не сдержался Бьярт.

— Вениками друг друга… Ух!

— А кто именно?

— Судя по родинкам на заднице — твой Юмодзи. Я их в фильме каком-то видел. Фигуриста охаживает.

— Йорген.

— А?

— Дай посмотреть.

Йорген понимающе крякнул и слез, и они поменялись местами: теперь Бьярт взгромоздился на его плечи, но злодейка-судьба, вильнув хвостом, решила иначе. Потому что ровно за минуту до рокировки Стеф, поерзав на полке, сказал:

— Жарко что-то… Голова кругом. Может, дверь в предбанник приоткрыть?

— Оттуда сильно тянуть будет по ногам, — заметил Юрка. — Лучше окошко.

Он отложил веник, влез на лавку у стены, открыл оконце и встретился взглядом с ярко-голубыми распахнутыми глазами. Чуть не свалился от неожиданности с лавки и резко захлопнул обратно, поспешно задернув шторку, на которую никто не обратил внимания, когда входил.

— Лучше дверь, — сказал он. — Окно слишком маленькое.

Ему стало так смешно, что пришлось отвернуться и уткнуться в полотенце.

Бьярт в тот же самый момент, слезая со спины Йоргена, чувствовал себя тем самым школьником, которого наказали за то, что подложил кнопки на стул учителю, хотя виноваты были старшеклашки.

— Ты чего так быстро? — поинтересовался Йорген.

— Да ерунда это все, — махнул рукой Бьярт. — Детский сад.

— Да! Я сразу говорил.

Сплюнув одновременно, альфы зашагали к коричневому домику.

Бьярт понял, что даже несмотря на присутствие бывшего, являвшегося сильнейшим раздражителем последний год с момента развода, все мысли его крутились не по оставленной работе, не о том, как продержаться и выиграть этот миллион, чтобы доказать всем, и себе в первую очередь, что он мужик, что выдержит и ему по силам все преодолеть, а об этом омеге. Очень странном омеге. Нестандартном, отнюдь не нежном и ведущем себя совершенно не по-омежьи. Он никогда не видел Юмодзи рыдающим. Тому безумно пошли бы все эти аристократические штучки типа лошадей, яхт, зáмков и дорогих украшений, которые бы подчеркнули его красоту и породу. Было в нем что-то цепляющее, что-то неуловимо нужное Бьярту, как часть себя.

Когда он долго не видел Юми и не прикасался к нему, казалось, что ему не хватает чего-то важного, как кислорода, казалось, еще чуть-чуть — и начнет задыхаться. Омега стал насущной потребностью, недостающим куском пазла, без которого ничего не складывалось в цельную картину и ничего не было хорошо. Это было тем страннее, что в самом начале, увидев его перед съемками передачи, он думал о Юсисе как о дешевке: вульгарные обнаженные фото в журналах, развязное поведение в видеороликах, откровенная одежда актера, снявшегося в нескольких выстреливших фильмах, — все в нем раздражало выставлением напоказ того, что омега должен беречь. Но увидев его, познакомившись поближе, Бьярт уже не понимал, как жил раньше без этой кривой ухмылки, больше подходящей бете или альфе. Без сарказма и подколок, без упрямого и стойкого характера Юми. А ведь они даже не трахались. Только целовались. Но вот эта вот робкая ладошка на его колене во время проповеди зажгла в Бьярте тонкий и теплый огонек надежды и доставила столько нежной и глубинной радости, по схожести сравнимой с первыми заработанными своими ста тысячами.

Первый миллион был уже предсказуем и радовал, безусловно, но с очередными заработанными деньгами появлялось все больше проблем, а радость от цифр меркла. Это вылилось в тяжелейшую рутину, и после развода Бьярт вот только сейчас задышал полной грудью, разглядев и закат над морем, и птичек-бабочек в тайге, и действительно почувствовал, как необычно, восхитительно, неподражаемо пахнет здесь. Простые, забытые им мелочи, которые и составляли радости жизни, вдруг открыли ему глаза на то, что жизнь катится мимо, набирая обороты, и все, что он сделал за прошедший год, как будто не существовало, провалилось в пропасть. А жить он начал на островах, когда встретил этого упрямца, боровшегося с предвзятостью, самим собой и представлениями о нем как о самом последнем шлюховатом омеге.

Чего стоил его побег на дерево во время течки… Бьярт, закрывая глаза, непременно видел это соблазнительное грязное тело с прилипшими кусочками коры и темными разводами на коже бедер, одуряюще прекрасно пахнущее выделяемым секретом. Казалось, он видел его всяким — мокрым, грязным, уставшим, радостным, пьяным и даже под веществами, которыми его напичкали индейцы, вот только плачущим ни разу за все время не удосужился видеть. Хотя уж что-что, а порыдать омеги любили. Даже Стефа вон рыдал, набравшись перебродивших ягод.

И этот вид в бане, когда вместо вожделенного обнаженного тела он увидел распаренное красное лицо и изумленный взгляд карих глаз под мокрой челкой, так что-то всковырнул внутри Бьярта, что он вдруг понял, что хочет видеть Юми мужем. Мокрым, красным, грязным — любым. И детей от него хочет. И готов не спать ночами, чтобы похожая на Юми маленькая копия агукала ему, доверчиво хватаясь маленькими цепкими пальчиками за волосы, и любила его просто так. Ни за что. Просто потому, что он — отец.

Бьярт оглянулся вокруг и, не найдя нужного, махнул рукой Йоргену:

— Ты иди… Я еще погуляю.

Заметив понимающий взгляд, нахмурился, скривился.

— Да нет, я Юми цветов хочу нарвать. Здесь так одуряюще пахнет… Чем еще побаловать омегу, не имея денег?

— Здорово! Я с тобой! Я для Стефа сорву! — вдохновился Йорген.

Единственные цветы, которые они нашли, были с очень тонкими белыми, почти прозрачными, лепестками, длинными желтыми тычинками, больше похожие на крылья бабочек. Выглядели они совершенно невзрачно, но пахли так, что голова кружилась. Сорвав немного зелени, альфы связали из цветов приличные букеты и тайком, чтобы глава снова не заметил и не заставил молиться Кунилинкусу, пригибаясь, прокрались мимо его дома. Из открытого окна донеслось бормотание ненавистного, приевшегося за несколько дней до трясучки голоса дядьки Пэтро:

— Господи, направь и укрепи! Направь и укрепи! Как эти три дня прожить-то…

Альфы, крадущиеся под окном, замерли, чтобы под ногой не хрустнула ветка.

— Ты молися, чтоб укрепил, а уж направлю-то я сам, — донесся до них голос Авдотия, и мужчины, хрюкнув, помчались со всей силы, не желая быть опознанными на месте преступления.

Выманив из голубого дома разнежившихся после бани омег, альфы вручили свои букетики зардевшимся Юми и Стефу и развели их в разные стороны.

— Вам налево, нам направо, ну и до свида-ани-ия, — пропел Юрка, вспомнив песню из старого черно-белого фильма. Зойка их очень любила смотреть, а Юрке это не мешало работать. Он, правда, больше слушал, пока возился со схемами, вот песни и запомнил.

Букетик он нес в руке, от нечего делать и от дурацкого чувства, что он на свиданке с мужиком, часто подносил к носу и нюхал совершенно умопомрачительный запах абсолютно невзрачных цветочков.

— Юми, я к тебе по делу. Поможешь?

Почему-то звать на свидание, зная, как Юмодзи всегда категорично против этой формы общения настроен, Бьяртмар постеснялся. Вот если вовлечь его в дело, он всегда откликнется и поможет. Поэтому пришлось схитрить:

— Мы тут жрать как из пушки хотим, как насчет постоять на шухере, пока я сопру у этих правдоверцев немного овощей? Другим я не доверяю, — предваряя вопрос, почему омега, а не альфы выбраны на такое дело, поспешил добавить Бьярт.

Рядом с этим омегой он переставал быть собой — собранным и ловким бизнесменом. Будь они в городе, на его условиях, все было бы как всегда — шикарно, дорого, богато, и закадрить Юсиса он бы не смог, потому что пошел бы по стандартной схеме и просчитался. А здесь, в условиях, когда их всех поставили раком, ему были недоступны прежние ухаживания, и это оказалось благом. Пожалуй, раньше бы он и не обратил на Юмодзи внимания, презрительно пропустил бы, разве что проводив взглядом.

— Если застукают, скажешь, что просто мимо шел, ты же омега, тебе ничего не будет, — с серьезными щами уговаривал нюхающего цветочки омегу, а сам уже совсем не про овощи думал, терзаемый другим голодом — в паху наливалось желанием его второе «я», которое он раньше контролировал, как пакет акций своей компании. Но здесь он перестал вообще что-либо понимать — и сам вел себя по-другому, и тело его вело себя, не считаясь с установленными им правилами.

— Напугал ежика голой… ж… задом, — хмыкнул Юрка. — Как будто я никогда на стреме не стоял!

Бьярт незаметно поправил распирающий ширинку член, слегка поморщившись, и уставился на Юмодзи. Это нежное создание с припухшей верхней губой и легкомысленными кудряшками совершенно невозможно было представить на шухере. На огромном траходроме, заправленном шелковой черной простыней, с разметавшимися волосами или медленно опускающегося в джакузи с бокалом шампанского, где его розовые соски темнеют и становятся похожими на вишенки, а взгляд плывет и губы призывно улыбаются, — сколько угодно.

Бьярт махнул рукой, прогоняя видения, как живые вставшие перед глазами.

— И когда же уважаемый Юмодзи Юсис стоял на стреме? — улыбнулся он, глазея по сторонам, отвлекая себя от этого невозможно притягательного омеги и заодно выискивая что-нибудь съедобное, плохо приколоченное или криво лежащее.

Юрка понял, что только что мог нехило так проговориться, ибо по размышлению он тоже не представлял, где знаменитый актер мог воровать клубнику или яблоки, и буркнул:

— В детстве.

Постепенно охватывающее его желание затмевало разум, уводя мысли на совершенно другие рельсы, и он решил сосредоточиться на поиске съедобного, потому что с телом творилась какая-то ерунда. Когда раньше ему хотелось секса, все было не так. Ну… почти так. Тот же член, тот же прилив, налитые яйца и тянущее болезненное чувство пристроить его во влажную горячую глубину. Возбуждение всегда было болезненным, и его пугало, что сейчас это было не больно, а тягуче и расслабляюще, зудяще-приятно, накатывало волнами на пустом совершенно месте — ведь он не любил мужчин и не хотел с ними трахаться.

— Гляди! Ведро картошки! — Юрка придержал рукой Бьярта, не давая ему ступить дальше и выйти из-за кустов, которые их прикрывали.

То, что он зря потрогал альфу, понял сразу — прострелило от кончиков пальцев до яиц, и между половинок стало мокро, а член болезненно напрягся вдоль ноги в этих сраных узких джинсиках.

— Блин, как картохи с маслицем хочется… Да с укропчиком, — прохрипел он, сгибаясь пополам от пронзившего его желания.

Бьярт огляделся вокруг, благо посреди дня по селу мало кто шастал — основная масса староверов была в поле, или со скотиной, или читала в молельном доме молитвы.

— Ты возьми на суп пару штук, чтобы не заметили, и морковки захвати! — шепотом добавил Юрка.

От гречи с молоком третий день подряд у всех прихватило животы. Хотелось уже нормальной еды. Но что-то пошло не так, и второй голод, более сильный, опутал своими щупальцами тело Юрки. Он оглядывался вокруг, но в голове все плыло, и им просто повезло, что никто их не застукал на месте преступления.

Очнулся Юрка уже на сеновале. Перевернутое ведро с рассыпавшейся картошкой и парочкой морковин валялось в ногах, а он сам делал самое сейчас необходимое — сдирал с Бьярта футболку с дурацким логотипом, присосавшись к его губам и забывая дышать. Его запах просто срывал крышу и уносил в неведомые края ебландии, и ничего насущнее, желаннее, правильнее сейчас не было.

Губы у альфы были требовательные, жесткие, руки горячие, и в месте прикосновения, казалось, должны оставаться ожоги, но было все наоборот: там, где Бьярт его гладил, торопливо, ненасытно, тело загоралось теплом, желание жгутами опускалось по животу вниз, рваное дыхание опаляло кожу.

— Юми, Юмочка, — хрипел Бьярт, бессистемно тыкаясь поцелуями в губы, нос, лоб, уши.

Они торопились оба так, будто к Земле летел метеорит и если они не успеют, то все погибнут. А если успеют, то спасут целую планету. Непонятно было, у кого руки дрожат больше. С близкого расстояния в глазах Бьярта виднелись звезды — или Юрке просто небо в алмазах показалось, когда тот ухватил его нежно двумя руками за скулы и потерся носом, желая притормозить и дать одуматься. Но паровоз мчался на всех парах, а Аннушка разлила масло.

Юрка не мог больше думать, не мог терпеть, сладкое томление переросло в жгучее, как перцем припорошенное, желание, и он толкнул ладонью Бьярта в сено. Тот радостно откинулся на спину, и Юрка оседлал бедра с большой выпуклостью в джинсах, наваливаясь на одуряюще прекрасно пахнущего мужчину, ерзая на нем, кусая за шею, плечи, порыкивая и извиваясь.

Бьяртмар перекатился с ним, укладывая на спину, прижимая к сену, в воздух взлетели соломинки, но парочку, больше похожую на сцепившихся котов, было не остановить. Сдергивая джинсы вначале с омеги — рывками, сильно, не щадя рук, а затем освобождаясь от своих, Бьярт только и мог шептать: «Юмочка, Юмочка…» Пока не занял рот небольшим и ладным п*****м, другой рукой пропихивая под зад омеги чьи-то джинсы, чтобы колкая солома не прилипала к смазке, перламутрово блестевшей на загорелой коже.

Юрку выгнуло до хруста в позвоночнике от первого прикосновения губ к головке, и он бы закричал, не заботясь о том, кто их услышит, но горло пересохло и выдало только сиплый писк. Руки комкали сено, но он не чувствовал ни боли в руках, ни в каком мире находится, ни кто он сейчас — Юми или Юрка, потому что то, что делал с ним альфа, было высшим наслаждением, вознесшим его на шестое небо. Еще чуть-чуть, и до седьмого рукой достанет.

Как его ноги оказались на плечах Бьярта, Юрка даже не заметил, а когда почувствовал, что крупная головка толкнулась, проехала по смазке и вошла как к себе домой в него, задевая все чувствительные точки и пронизывая тело яркими горячими всполохами, он широко распахнул глаза, понимая глубину своего падения, но было поздно пить боржоми, потому что падение обернулось взлетом и парением в невесомости.

Лоб Бьяртмара был усеян капельками пота, он стоял на коленях и двигал бедрами, прижимая к себе длинные полусогнутые Юркины ноги, раз за разом загоняя свой член все глубже и глубже, и сосредоточенный взгляд с волнением искал причину испуга на лице омеги. Но остановиться он уже не мог, ритмично двигаясь внутри, предельно сдерживая себя, чтобы не сорваться в животный безудержный трах.

Приподнятый зад не кололо сеном, Бьярт выбрал тот самый нужный угол, при котором внутри задевались какие-то особые точки. Мысли выдуло уже на пятом толчке, и Юрка со стоном сам начал подмахивать, двигая бедрами, отчего член отлипал от живота и подскакивал при каждом движении. Бьярт, смешно и напряженно разинув рот, так старался делать это медленно, тормозя себя из последних сил, полностью вынимая член и глядя в призывно приоткрытое отверстие, сочащееся смазкой, что в другой раз Юрка бы засмеялся от выражения усердия на лице альфы. Но сейчас, когда он был в шаге от того, чтобы кончить радугой — потому что все, что он чувствовал, было похоже на то, что это ведет к разноцветному оргазму, — он не мог ни о чем думать, кроме как ускорить процесс.

— Пожалуйста, — простонал он, и Бьярт, взглянув на напряженное лицо, отпустил его ноги, навалился всем телом, присосался коротко к его рту и так ускорился, так задвигался, втрахивая Юрку в сено, что, если бы не смазка, из него точно повалил бы дым. Но именно это и было нужно измученному без полноценного секса телу, и Юрка наконец-то кончил, да так, что из глаз брызнули слезы, и он зарыдал, закрывая глаза ладонями.

Бьярт тут же остановился, вынул член и, целуя Юркины пальцы, сквозь которые текли слезы, хрипло спросил:

— Что, Юмочка? Что, милый?

Юрка только и смог, что покачать головой, не отнимая рук:

— Н-нормально…

Он успел заметить, как Бьярт додрочил на него в десяток быстрых движений, заметил, как на члене уродливо начала раздуваться шишка, и, не выдержав, схватил одежду и начал одеваться, видя, как Бьярт повалился на спину, приходя в себя после бурного, сокрушительного и обильного оргазма.

Одевшись и сбежав с сеновала, не понимая, как теперь смотреть в лицо этому альфе, Юрка столкнулся со Стефом, таким же вытраханным и счастливо-несчастливым, ревущим так же, как он сам. Они опустились на землю у сарая, с другой стороны от их голубого домика, и снова разрыдались. Раньше Юрка и плакать-то не умел, но сейчас в нем обнаружился какой-то дикий запас нерастраченных слез, не меньше ведра точно.

Юрка пощупал член мокрой от слез рукой прямо через штаны и опустил руку пониже.

— Эй, ты чего? — Стефа как-то особенно жалостливо шмыгнул носом.

Юрка всхлипнул остаточным рыданием:

— Да вот ищу, где я потерял свои яйца. Что так подставился-а… — И рыдания вышли на новый виток, чуть повыше тоном. Потому что паскудная жопа снова хлюпнула, нисколечко не жалея о случившемся и требуя добавки.

Стефа тут же обнял взахлеб рыдающего, потерявшего весь свой товарный вид Юми, понимая, что нос картошкой и губы блинами бывают даже у звезд и те тоже иногда похожи на обычных людей — со своими горестями, нытьем и проблемами.

— Ну что ты, что ты! Ты-то свободен, Бьяртмар тебе нравится, да и ты ему вон как нравишься — он на бывшего вообще не реагирует, заметил? Ну и что в этом такого? Потрахались разочек, сбросили напряжение… — Нижняя губа задрожала. — А вот я… Ы-ы-ы… Я же замужний омега-а-а! Как я мог!

И он уткнулся в макушку, все еще пахнущую теми дикими таежными цветами, что им подарили альфы. Рыдания набирали обороты по второму кругу.

— Пи-идорасы мы, Сте-эфа, — всхлипывал Юрка от обиды. Он было хотел обидеться на Бьярта, что, мол, воспользовался положением, но память, на которую он никогда не жаловался, подкидывала ему картины, с каким неистовством он сам двигался, насаживаясь на огромный на вид член, и с каким утробным чавканьем его предательница-жопа харчила этот продукт, капая слюной или что там у нее выделялось.

Стеф до сих пор не отошел от улетного, умопомрачительного секса с таким красавчиком, все еще чувствуя на себе руки, и губы, и… прочие части тела, но сам факт, что он набросился на альфу и без стеснения отдавался ему в лесу, как разнузданное животное, будучи при этом замужем, заставляло его раз за разом вспоминать эту потрясающую картину и переживать эти волшебные ощущения и наслаждаясь, и немилосердно грызя себя за измену.

То, как Йорген смотрел на него, он оставит в самых глубоких закоулках своей памяти. Так на него даже муж в начале знакомства не смотрел. А что у них был за секс дома? Сплошное выполнение супружеского долга, больше смахивающего на алименты или членские взносы. В темноте, под одеялом, в одной-единственной позе догги-стайл, чтобы не видеть полного тела, жирных складок и прочих прелестей пухлого омеги. Впрочем, бывали исключения — когда супруг являлся пьяным после посиделок с друганами, Стефа иногда мог рассчитывать и на то, что его поимеют в другой позе, закинув ноги на плечи, что ему было тоже не очень приятно — так долго не полежишь. Другое дело, что долго это никогда и не длилось, могло вообще не начаться, но сегодня… Сегодня, нанюхавшись этих цветов, Стефа как обезумел, и когда Йорген поцеловал ему руку, его переклинило от сексуальных феромонов, бьющих от альфы, и он положил ему ладонь на вздутую ширинку. В затуманенном мозгу мелькали обрывки внятных мыслей, что ему сейчас прилетит от альфы, но действительность превзошла все ожидания: Йорген бухнулся на колени и сделал ему так хорошо своим ртом и руками, что Стефа просто выпал из действительности и затем позволил вертеть себя, как хотелось этому здоровяку — и стоя, и лежа на боку, и упершись руками в дерево, и прыгать на нем, позорно тряся своими складками. Тогда ему было все равно, потому что Йорген бормотал, какой он пирожочек сладкий, какие аппетитные округлости, прямо булочка с корицей, посасывал ему пальчики, целовал и прикусывал везде, куда только дотягивался. А сейчас, когда угар прошел и пелена спала, Стефу хотелось собственноручно выкопать ямку и закопаться туда навсегда. Он-то себя и одетым не любил. А уж разоблачиться перед красавчиком с кубиками на животе… В общем и целом, он понимал, что его жизнь кончена.

— А что это вы тут делаете? — вдруг гнусаво спросил Фелси. У него в носу торчали допотопные самодельные фильтры из скрученной ваты. — Ох, ни хрена се вас накрыло! Аллергия, да?

Заплывшие лица, слезы градом, распухшие носы действительно могли сойти за аллергию, и оба омеги закивали головами, не глядя друг на друга.

— А где ж вы были? Вот как вы ушли, пришел этот помощник Пэтро, с бородой-лопатой, и выдал всем эту вату, сказал напихать в нос, потому что как раз еблынь-трава зацвела. А вы, наверное, нанюхались.

— Что за трава? — Юрка побледнел и спал с лица.

— Фелисити какой-то там гарден. Я научное название не запомнил, — махнул рукой Фелси и протянул обоим два сероватых клока. — Они ее собирают и продают фармкомпании, а из нее делают какие-то феромоны для омег.

У Юрки со Стефом что-то щелкнуло в мозгах, и они переглянулись. Стать жертвой цветка было, конечно, неприятно, зато это все объясняло.

— А мы тебя ищем, Стеф, там альфы ведро картошки принесли. И морковь. Можешь ты что-нибудь приготовить нормальное? А то от молока уже задрали бегать по кустам.

— От поноса, — Стефа запихнул в одну ноздрю турунду из ваты, — помогает морковь.

— Я даже боюсь представить, как именно, — запихивая себе во вторую ноздрю, прогундосил Юрка, приходя в себя.

— Да ну вас, балбесы! — захохотал Фелси, хватаясь за живот.

— Чем так пахнет, я не понял? — Мика, высунувшись в окно, подышал открытым ртом, как карась. — Как… знаешь… Блин…

— Я ничего не чувствую, — дернул плечом Улли.

Мика, развернувшись, уперся взглядом в татуированную грудь с не подсохшими после душа капельками воды, задержавшимися в темных завитках. Почему-то одна из таких капелек — на соске — показалась ему такой восхитительно прекрасной, что ее захотелось слизнуть немедля. Улли хмыкнул вопросительно, тоже опуская взгляд на натянувшуюся Микину ширинку.

— Мы же только что, — произнес он.

— Как бы да… — отозвался Мика не менее удивленно. — Но, как видишь…

Полотенце, слетевшее с Улли, завалилось куда-то за тумбу, а сам Улли завалился на кровать в обнимку с известным телеведущим, губы которого уже нужно было страховать как ценное имущество.

Кровать под ними скрипела почти так же жалобно, как низенький заборчик за коровником, на который опирался в ту же минуту Дин.

— Мхм-м-м, — мычал он, а Нильс, втискивая его в забор, оглядывался ежеминутно:

— Тише, зай, тише!

Лора караулила за углом, наглаживая Пушка, и если что, начала бы верещать, но избавиться от чувства тревоги, от фантомной боли в спине, по которой могло в любой миг прилететь лопатой от староверов, он не мог. Однако это же чувство его и заводило, заставляя в адреналиновом угаре вытрахивать из Дина оставшиеся мозги. Дин был только «за» всеми конечностями и стонать начал так, что пришлось зажать ему рот рукой.

Обратно к домику оба шли на ослабевших ногах и с такой счастливой улыбкой на лице, что встречные омеги, кутаясь в платки, хихикали понимающе. В столовой, наконец, смогли поесть нормально — Стеф приготовил изумительный супчик из погибшей ради благого дела курицы, картошки и морковки.

Всю ночь Бьярт проворочался, вздыхая. В голову лезла одна и та же картина: ноги, руки, искусанные яркие губы, подсыхающая на разведенных бедрах смазка. В матрас упирался стояк, Бьярт переворачивался и вздыхал еще громче. Поначалу, как только Юми убежал, оставив наедине с его страхами и неуверенностью, альфа был уверен, что все, вот он, конец так и не начавшимся отношениям. Он определенно сделал что-то не так. Обидел, недосмотрел, перегнул, может, в некоторых моментах… Потому что в слезах после секса с ним еще никто не уходил. Тем более вот так сразу, не объяснив толком причину. Было так погано, что Бьярт еще посидел некоторое время, не торопясь одеваться и обхватив руками растрепанную голову.

Потом, вернувшись к домику, он встретил Йоргена и узнал от него, что зацвела чудо-травка, бич и спасение всех местных, обладающая поразительной способностью одним ароматом вводить омег в состояние, близкое к течке.

— Мы же им нарвали, — сокрушенно проговорил Йорген. — По букетику…

— Блядь, — сказал Бьярт.

— Вот! А я о чем. А я… Стеф… Теперь он будет думать, что я им воспользовался.

— Так вы…

Бьярт заметил на шее Йоргена свежие засосы, кивнул и сел рядом на порожке, громко выдыхая. Разговор с омегами было решено отложить до завтра. Только весь следующий день омеги их игнорировали, избегая любых контактов, даже ужинали отдельно. Они с Йоргеном решили дать еще время, но и на второй день поговорить не получилось — омег загнали в прядильню, а альф снарядили удочками и выперли на реку. Улов удался, поэтому к ужину подали рыбу в сметане и уху. На третий день, сразу после конкурса на скорость, в котором нужно было отсортировать фасоль от чечевицы и в котором не повезло в этот раз медлительному Бо, Бьярт отвел Юми за знаменательное и сакральное место — тот самый сарай.

— Я извиниться хотел, — сказал он, нервно почесывая укушенную комаром шею. — Я же не знал… Да если бы и знал… Извини, в общем. Некрасиво я поступил, когда накинулся на тебя. Ты же не злишься на меня?

Юми сдул упавшую на глаза челку.

— Нет.

Бьярт вздохнул — гора с плеч упала — и осторожно коснулся его щеки пальцами.

— Видел, как Нильс с Дином обнимались перед домиком вчера в темноте? — выдохнул вдруг Юми как-то иначе, с неожиданной чувственной ноткой. — Пошлости какие-то вечно другу другу нашептывают, обнимаются, ласкаются. Хочешь так же?

Юми прикрыл глаза ресницами, откинул голову, облизнул нижнюю губу, явно чувствуя упирающийся в него стояк прижавшегося решительно альфы.

— Конечно хочу, — проговорил Бьярт совсем тихо, прижимаясь еще ближе и опуская руку на шею. — Мы…

Юми вдруг рявкнул так, что Бьярт отпрянул от неожиданности:

— А хуй тебе! Я теперь тебя ни на шаг к себе не подпущу. Плавали, знаем. «Мы» может говорить или король, или человек с глистами. Ясно тебе? Соблазнитель гейский!

Круто повернувшись на пятках, он зашагал в сторону ожидавшего его у столовой Стефа.

— Ну, чего он? — тихо спросил тот, переживавший за друга так же, как за себя. Пусть о воздействии этих цветов на омег никто из команды не знал, но это вины альф-соблазнителей не отменяло. Оказывается, еблынь-трава, как звали ее местные жители, воздействовала только на омег, заставляя их выделять особые феромоны, альфы траву не чуяли. А вот на феромоны омег уже реагировали альфы, да так, что после цветения травы обязательно приходилось выходить замуж даже тем, кто уже и думать забыл о постельных игрищах.

— Извинялся, — буркнул Юрка. Ему казалось, что теперь все вокруг знают, что он опидорасился, потому и злился до сих пор. — Наверное, попытался думать и потянул мышцу в мозгу, гад сексуальный. Раньше надо было думать, когда эту травку рвал…

Бьярт, усевшись на бревне, поскреб пробивающуюся щетину. Юми, конечно, был глуп до упрямости. Только вот сам Бьярт в отношениях с противоположным полом — упрям до тупости, и неизвестно еще, что хуже. Идрон его звал в свое время «Мистер Лук», потому что частенько от него плакал. И теперь Бьярту надо было понять, как объездить эту норовистую лошадку Юмодзи и перестать быть унылой какашкой в его глазах. Потому что отдавать омегу он никому не собирался. И упускать этот редкий бриллиант тоже. Ни за что.

Спать альфы улеглись как обычно, с открытым окном. За день устали — таскали бревна, рубили дрова, стирали вручную вещи и убирали жилище. Вырубились все мгновенно, поэтому никто не увидел, как в распахнутое окно лезет Идрон.

А он лез. Матерился про себя, корил за бесхребетность, но лез, поскольку знать, что рядом, в десятке метров от него находится тот самый альфа, с которым у него было столько незабываемых ночей, а порой — в течку — и суток, и ходить с мучительно хлюпающей задницей было нереально. Вставленные в ноздри тампоны не спасли — он успел надышаться отравленным травой воздухом и возжелать своего бывшего мужа с такой силой, что яйца ощущались по размеру как слоновьи. И если Фелси было по барабану происходящее, потому что он в принципе был слегка фригидной особой, то Идрон весь измучился. Он терпел два дня, всячески провоцируя Бьярта, но тот не поддавался, и к концу третьего омега сдулся, наплевал на гордость. Постоянно прокручивая в голове, каким в домик заявился Юми, весь растрепанный и пахнущий таким знакомым запахом, что свело скулы от злости, Идрон решил, что пора бы и забрать свое.

В окно коричневого домика он влез под покровом темноты, с намерением выманить Бьярта на улицу и уж там показать ему, как соскучился. На Юмодзи ему было плевать — кто его не трахал, этого актеришку? Вот и Бьярт оказался на той же помойке, с которой Идрону предстояло его вытащить. Нужно было всего-то пробудить память тела, коснуться, где нужно, и Бьярт бы обязательно ответил. Идрон был уверен, что уж на него, на такого горячего сейчас и возбужденного, альфа не мог не отреагировать.

— Пошел отсюда! — шикнул он крутящемуся у ног ласкучему коту, который передвижению между кроватями только препятствовал.

Идрон нашел среди спящих альф необходимого, оперся на кровать коленом и ткнулся губами в его шею. Бьярт что-то пробубнил, зашевелился недовольно и вдруг взмахнул рукой, отмахиваясь от него, как от зудящего комара. Отшатнувшись, Идрон соскользнул коленом и наступил на хвост кота, который обиженно взвизгнул и отскочил, после чего Идрон понял, что надеть на вылазку короткие джинсовые шортики было крайне неудачной идеей — Лора, защищая своего рыжего усатого ребенка, заверещала и вцепилась зубами в оголенный Идронов филей.

— Йоп! — Нильс подпрыгнул на постели и потянулся к керосинке. — Что происходит?

Лора, ощерившись, прижимала к себе оскорбленного Пушка. Пушок громко оскорблялся. Альфы, протирая глаза, с удивлением пялились на пострадавший филей, а Бьярт пытался сообразить, что посреди ночи делает рядом с его кроватью бывший муж, еще в крайне откровенном наряде. Идрон выглядел так же одуряюще соблазнительно, как и во время течек, раскрасневшийся, растрепанный, на него сейчас и другие альфы смотрели откровенно голодными взглядами. Все, кроме Бьярта, который ничего, кроме сена и длинных Юминых ног с запахом смазки, теперь не ассоциировал.

— Идем, идем, — говорил он дрожащему, закутанному в плед омеге, провожая его до домика. — Глупый ты, зачем полез к нам?

— К тебе, — поправил Идрон, сглатывая. — Хотел поговорить. Пройдемся, может, и я…

— Нет, говорил же, — качнул головой Бьярт. — Не теряй время. Не потому, что ты плохой, а кто-то хороший…

— Кто-то — это Юмодзи?

— Неважно кто. Просто нам не по пути. Просто потому, что…

— Потому что я — не он, я понял, — сказал Идрон с горькой усмешкой. — Ладно, я пойду. Спасибо.

Вернув плед, он неслышно вошел в дом. Бьярт посмотрел в пестрящее звездами небо, вдохнул полной грудью и зашагал обратно.

В домике Мики скрипела кровать, омеги спали, Идрон мазал ягодицу йодом, Лора баюкала кота, и только дядька Пэтро соблюдал таинство молитвы, уединившись со святым писанием в кладовке. Однако не желание приобщиться к божественным откровениям сподвигло его на это уединение, а Авдотий, который не слезал с него третьи сутки подряд. Дядько Пэтро всерьез опасался, что на чреслах тоже могут появиться мозоли.

— Направь и укрепи, — вздохнул он, перелистывая страничку.