Кто я для тебя?

Я умираю в пустоте неразделенной любви, Я жду тебя, о, мой возлюбленный враг... Канцлер Ги, «Единственный враг». (с) Готфрид изнемогал от скуки. Осада замка длилась три дня. Для кого-то всего лишь три дня, а для него уже целых три долгих нуднейших дня — ведь больше всего на свете он ненавидел ждать. Вечером третьего дня Готфрид сидел на перевернутом ящике возле своего шатра, лениво осматривая лагерь и едва сдерживая зевоту. Все вокруг было буквально пропитано скукой: вяло перебрасывавшиеся в кости слуги, знатные господа, что-то обсуждавшие или неспешно прогуливавшиеся туда-сюда, грустно поникшие в безветренном июльском воздухе флаги… Парочка перепивших молодых рыцарей, горланивших непристойные песни, не развеивала окутавшую лагерь сонную дремоту, а только добавляла уныния. «На штурм их, что ли погнать? А то совсем ведь расслабятся», — задумался Готфрид. Но тут его внимание привлекла какая-то суматоха в дальнем конце лагеря. — Эй, Курт! — окликнул он оруженосца. — Сбегай узнай, что там за переполох. — Это я мигом, господин! — Мальчишка поклонился, а через секунду его уже и след простыл. «Может, осажденные решили устроить вылазку? Хорошо бы, хоть разомнусь немного». — Готфрид улыбнулся, предвкушая отменную драку. Через несколько минут вернулся Курт. — Это прибыло унгарское войско, мой господин, — сообщил он, тяжело дыша после быстрого бега. «Наконец-то! — Готфрид мысленно хлопнул в ладоши. — И что эти чертовы унгарцы так долго возились? Сами же попросили помочь расколошматить парочку замков бунтующих баронов, а заставляют ждать…» — И с ними приехала сама великая княжна, — продолжал тем временем Курт. Он был большим любителем поболтать и сейчас явно сгорал от желания поведать хозяину свежие сплетни. — Говорят, она прекрасна, как героиня песен менестрелей! Но сражается наравне с мужчинами и никогда не расстается с мечом… Готфрид мгновенно напрягся. Конечно, он кое-что слышал о старшей дочери унгарского великого князя — Фиренз Каройи. Но встречаться с ней лично ему еще не доводилось. «Девица-воин, да еще и красавица. Интересно, интересно… Наверняка, в итоге окажется, что молва все приукрашивает, и она даже не знает с какой стороны взяться за меч, а красоту создает тоннами белил…» Манзейский рыцарский орден, которым руководил отец Готфрида, не отличался строгим уставом и дозволял его членам иметь семью. Но сам Готфрид редко общался с женщинами и, в общем-то, был о них весьма невысокого мнения: глупые создания, способные думать только о нарядах да выгодном замужестве. Тем необычнее и притягательнее была для него таинственная Фиренз Каройи. И то, что ее звали так же, как одну из самых почитаемых в Ордене святых, Флору Манзейскую, показалось ему символичным. Имя «Фиренз», как и «Флора», означало цветок. Вот только какой? Очаровательная садовая роза или дикая степная ромашка? — Стоит посмотреть на эту валькирию. — Готфрид плотоядно ухмыльнулся. Оруженосец слегка побледнел и попятился. Готфрид вскочил с ящика, как распрямившаяся пружина, зашел в шатер, повесил на пояс меч, бросил взгляд на кольчугу, но решил, что обойдется без нее. «Вряд ли госпожа Фиренз настолько опасна…» И Готфрид решительно направился в дальний конец лагеря. Курт семенил следом, треща без умолку. — Рассказывают, что она не знает поражений… И не уступит ни одному могучему рыцарю в бою. А еще, что она чиста и непорочна, словно Святая Дева! Но ходят слухи, — тут он понизил голос до зловещего шепота, — что на самом деле она колдунья… И хранит в своем замке отрезанные головы побежденных мужчин! Их там уже больше тысячи! — Моей ей точно не видать. — Готфрид оскалился. Его любопытство разгоралось все сильнее, он стремительно летел вперед, и белый плащ с красным крестом развевался у него за спиной крыльями хищной птицы. Вскоре он добрался до места, где уже успели установить гордый штандарт с флагом Унгарского княжества. Вокруг суетились солдаты и слуги, разбивая шатры и разбирая вещи господ, со всех сторон доносился отрывистый унгарский говор. Готфрид ожидал, что в такой толпе будет сложно распознать по-мужски одетую женщину, но он ошибся. Она даже не пыталась скрывать свой пол и маскироваться. Фиренз Каройи невозможно было не заметить. Она стояла у штандарта: необычно высокая, стройная и гибкая. Гордая осанка, надменно вскинутый подбородок, — она ясно давала понять окружающим, кто здесь королева. Простой коричневый камзол только подчеркивал ее женственные формы — высокую грудь, осиную талию, покатые плечи. Но она вовсе не казалась хрупкой и слабой, наоборот, когда Готфрид подошел ближе, он ясно ощутил исходящую от нее ауру силы. Он остановился рядом с ней, их взгляды встретились… И Готфрид потерялся в изумрудных омутах ее глаз, растворился и забыл себя. Ведьмина зелень… Он вздрогнул, сбрасывая чары. «Черт, похоже, в кой-то веки трепач Курт был прав. Девка, да по тебе костер плачет!» — Так значит, вы и есть знаменитая Фиренз Каройи? — Он чувствовал, что улыбка получилась натянутой. Эта женщина… она странно взволновала его. И ему не понравилось это чувство. Совершенно не понравилось. — Да, я. — У нее был мягкий, слегка низковатый, но мелодичный голос. Слова родного для Готфрида аллорского языка она выговаривала непривычно, будто катала звуки на языке, прежде чем сказать. — С кем имею честь? — Готфрид Гатцфельд, представитель главы Манзейского ордена. — Он чуть поклонился, предпочтя назвать должность и не говорить о родственных связях. Пусть не думает, что он в восемнадцать лет получил столь высокий пост благодаря положению отца. — О, а я как раз собиралась к вам. Хорошо, что вы сами пришли. — Фиренз шагнула к нему, дружелюбно улыбаясь и протягивая руку. — Раз уж мы с вами теперь будем сражаться плечом к плечу, стоит познакомиться поближе. В ответ Готфрид едко усмехнулся. — Боюсь, мне придется вас разочаровать. Устав ордена запрещает мне знакомиться с девицами поближе до свадьбы… А если бы и разрешал. — Он окинул Фиренз подчеркнуто оценивающим взглядом. — Вы явно не в моем вкусе. Улыбка Фиренз погасла, в глазах сверкнула ярость, а рука сжалась в кулак. — Интересно, твой меч настолько же остер, как и твой язык? — процедила она. — Хочешь проверить? — Готфрид с готовностью схватился за эфес клинка. Но Фиренз оказалось нелегко спровоцировать на драку. — У меня не так много свободного времени, чтобы тратить его на болтливых задир, — холодно бросила она и, демонстративно повернувшись к Готфриду спиной, заговорила о чем-то со своим оруженосцем. Но Готфрид не собирался так просто ее отпускать. Его буквально распирало. Это было уже не просто стремление скрасить скуку знатной потасовкой. Нет. Желание скрестить клинки с Фиренз вдруг стало чем-то большим. Почти жизненно необходимым. Дико хотелось ощутить силу ее удара. Посмотреть, как она будет двигаться в бою. Коснуться кончиком меча ее кожи цвета свежих сливок… И окрасить эту чистейшую белизну яркими каплями рубиновой крови. Дева-рыцарь. Это странное сочетание будоражило Готфрида. — Что ж, если бы я имел дело с мужчиной, то заклеймил бы его трусом. И его ждал бы несмываемый позор, — нарочито неспешно протянул он. — Но раз передо мной всего лишь слабая женщина, думаю, ей простительно такое бегство от боя… Фиренз вздрогнула и застыла на долю секунды. А затем медленно-медленно развернулась к Готфриду, и он понял, что добился своего. В ее глазах бушевало пламя. — Раз я всего лишь слабая женщина, то и займусь тем, что лучше всего получается у женщин, — прошипела она. — Готовкой… Похоже, тут есть один кролик, которому не терпится, чтобы его освежевали и выпотрошили. — Попробуй, у кроликов, знаешь ли, есть острые зубы, — с этими словами Готфрид выхватил клинок.