Геологические были

6

К ночи заморосил дождь. Утром мы встали и увидели, что перевал, через который нам сегодня «маршрутить», в снегу до самого леса. У нас дырявые сапоги. Штаны вышарканы до марли и защищают только от комаров и мошки. Вторые брюки, которые мы надевали на ночь для утепления, днём одевать бесполезно – намокнут, слипнутся; те и другие расползутся по швам.

– Ну, и как тебе эта картина нравится? Что ты по этому поводу думаешь? – Спросил я у Петра.

– А я сегодня опять во сне деревню видел, с девками хороводился. Все они, те девки, теперь вон за тем перевалом. Идти надо! – Отшутился он.

  Утро было хмурое, небо в облаках. В лесу ветерок. Нам надо преодолевать подъем, а затем и спуск по четыреста метров по вертикали. Следовательно, придётся пройти не менее полутора километров по снегу в летнем одеянии!

  Действительность оказалась значительно хуже, чем виделась от костра. На подходе к гольцам, ещё в лесу, мы шли почти по пояс если не мокрые, то сырые. Вышли на снег, на открытое место. Сразу подул ветер, перешедший наверху в метель. Ноги ставишь в рыхлый снег – спотыкаешься, проваливаешься или запинаешься. Руки голые и мокрые. Надо держать шляпу и закрывать уши. Я отбил от скалы по ходу пару образцов, они отлетели куда-то, пришлось искать, разгребая снег руками. Спуск оказался ещё хуже. Куда ни наступи – скользко или дыра между валунами. Того и гляди – подвернёшь ногу. Только прошли снег, вышли на камни - тут же выглянуло Солнце. Опять наступило лето. От камней и от нас повалил пар. Мы зашли в кедрачи, разожгли костёр, обогрелись и обсушились.

Пощёлкали орехов с полчасика, и уже по сухому лесу продолжили путь.

  На седьмой день к вечеру обустроились на красивом берегу притока Татарки. До лодки осталось двенадцать километров. Снова щёлкаем орехи допоздна. Утром встали – опять зима. Густой снег большими хлопьями тихо падает на лес. Совсем как в опере «Иван Сусанин», когда главный герой поёт свою трагическую арию. По такой погоде продолжать маршрут – смерти подобно. Пётр поглубже вдохнул воздуха и решительно пошёл за шишками. На земле их засыпало снегом, надо трясти кедры. Делается это просто: любую валёжину что потяжелее приставляют верхушкой к корням дерева и с размаху комлем бьют по стволу. Шишки градом валятся на землю. Так он набрал шишек на весь день - и скорее к костру, сушиться.

  Решили пересидеть непогоду. Одни сутки у нас были в запасе, тем более, что мы уютно устроились. Несколько раз пили чай со смородиной и сахаром. Продукты были на исходе. Вспоминали про крупу, оставленную под кедром восемь дней назад. Шлиховщики её нашли, и она им оказалась очень кстати. На следующее утро снова сюрприз – наступило очередное

лето. День выдался просто жаркий. К полудню мы были уже на берегу Казыра. Пётр пошёл рыбачить, а я - на поиски лодки. Нашёл её быстро. Под лодкой оказался не только котелок, но и сюрприз: из-под лодки навстречу мне вылез Бобик – чёрная собачонка, похожая на дворняжку. Она всё лето «работала» в отряде Ивана Вьюжанина. У неё в том отряде хозяин работал щлиховщиком. Как позже выяснилось, эта маленькая псинка, как и Булат, учуяла зверя на левом берегу, выскочила из лодки и была такова. В итоге Бобик тоже отстал от своей лодки, но выбрал правильное направление, когда пошёл искать хозяина вниз по Казыру и наткнулся на нашу лодку и подвешенные над ней вещи. Он правильно понял: раз лодка лежит на берегу, значит, люди появятся, и ждал нас, как потом выяснилось, не менее пяти дней. Я тогда ещё раз убедился, что собаки обладают не только рефлексами, но могут и самостоятельно решать сложные проблемы. Не меньше моего удивился и Пётр, увидев меня в лодке с собакой. Мы немедленно отправились вниз по реке. Голодные шарафедиловцы нас уже ждали. Мы, к сожалению, смогли угостить их только одним, последним, куском сахара. Теперь уже осталось недалеко до порога Щёки и там еще полтора десятка километров до места сбора всей партии на устье Верхнего Китата. Самая главная забота была - не въехать в порог. Но нас, как оказалось, поджидали. На берегу жёг костёр Саша Калинин. Мы выгрузили и перенесли вначале вещи, а затем перетащили волоком лодку по трёхкилометровой просеке. Мы шли по горизонтальной поверхности, но когда вышли к нижнему окончанию порога, то река оказалась на сотню метров ниже. Так круто на этом отрезке скатывается Казыр!

  Порог Щёки – узкое ущелье, прорезанное водой в скалах. До порога ширина реки более двухсот метров, а в «щеках» не превышает и двадцати. Вода с рёвом мчится под гору, струя бьётся то в одну скальную стенку, то в другую. Плоты, проходя через порог, рассыпаются на отдельные брёвна. Если попадёт в «щёки» лодка, от неё останутся только щепки. Я представил, сколько сил и времени потерял Кошурников на этом пороге. Потери, которые, может быть, и стали роковыми.

  Здесь на пороге Саша передал мне записку от Шелковникова, в которой нам с Петром был указан ещё один трёхдневный маршрут. Для нас уже были приготовлены продукты, а у Саши оказались даже нитки с иголкой. Мы с Петей быстро зашили дырки на штанах. На носки рваных своих сапог надели носки от резиновых сапог большего размера. Благо, старых резиновых сапог здесь было изобилие. После этого помогли ребятам спустить вещи и лодки с горы, и Миша Разумовский переправил нас на правый берег. Прямо от порога, не теряя времени, мы ушли в гору в очередной тридцатикилометровый маршрут.

  На этом маршруте скальных выступов было мало. Проблема была в поисках каменного материала. Приходилось копаться в корнях вывороченных ветром деревьев, искать «медвежьи» закопушки, в которых обычно бывает щебёнка коренных пород. В кедровых лесах их много, но здесь, в соболином заповеднике, почти всех бурундуков уничтожил соболь. Мало бурундуков - мало и закопушек. Другое дело – Западный Саян, где популяцию соболя сократили охотники и браконьеры. Бурундукам там живётся вольготнее, но от другого врага, медведя, защиты нет. Бурундуки устраивают норки под корнями деревьев, обычно под кедрами. Всё лето заготавливают продукты на зиму, сушат, укладывают в отдельной «комнате» - кладовке. Интересно наблюдать, как бурундук заготавливает орехи. Он бежит на вершину кедра, отгрызает шишки. Затем спускается вниз, их собирает, шелушит, набирает чистый орех за щёки и уносит в кладовку. Пустые орехи, порченые, с помутневшими пятнышками на каждом орехе, оставляют в шишках. Охотники говорили, что в некоторых норках находили до четырёх вёдер отборного ореха. (Видимо, тоже грабили бурундков?). Об этом хорошо знают и медведи. Обнаружив норку, они раскапывают её, рвут при этом корни деревьев толщиной 5-7 сантиметров. Хозяина, если не успел убежать, давят, а орехи выгребают. Я одного такого любителя орехов однажды чуть не захватил «на месте преступления».Это было в районе Буйбинского перевала в Западном Саяне. В 1952-м году я шёл маршрутом со студентом Виктором Лавриковым. Мы громко разговаривали и, видимо, спугнули медведя с разграбленной норы бурундука. Земля, выброшенная в отвал, была ещё сырая, на ней отпечаталась обширная медвежья з*****а. Видно было, как он сидел и выгребал орехи. Но не успел съесть всё, оставил нам около килограмма. Орехи были действительно отборные. В сохранившейся части «кладовки» они были переложены сухими листочками рябины.

  На третий день мы закончили маршрут на берегу Верхнего Китата, почти напротив того места, где два года ранее я умудрился заночевать на пляже. Мы прошли до устья речки, и нас переправили на базу. Барак и склад рабочие уже разобрали и начали строить из сухих брёвен плот. Через два дня вся партия должна сплавляться до Нижней Тридцатки или до Гуляевки. Поплывем, так сказать, на Большую Землю. Вся партия в сборе, нет только Булата. Николай ходит, как в воду опущенный. Такой пёс для охотников в этих местах ценится дороже нескольких коров. На другой день я отчитался за все маршруты перед Арнольдом Даниловичем и отправился по знакомой дорожке вверх по Китату к порогу. Два года назад я любил здесь по вечерам после работы отдыхать. Помылся в уже знакомых каменных «ваннах», переоделся. В ближнем кедраче набрал немного шишек. Они, падалки, валялись повсюду. Ещё осталось время, я сел на нагретые солнцем тёплые камни и долго смотрел на падающую со скал воду. На такие, падающие со ступеньки на ступеньку струи воды, можно смотреть бесконечно долго, как и на языки пламени в костре. Ещё один полевой сезон окончен. Что там впереди?

БУЛАТ

  Николай, самый молодой маршрутный рабочий Казырской партии, отправился в поход в верховье Казыра с собакой по кличке Булат. У его деда-охотника этот пёс был лучшим среди других охотничьих собак. Внешне он не был похож на сибирскую лайку. Сибирские лайки отличаются пышной густой шерстью. Уши у них торчком, хвост крючком. Для лаек каждый человек – друг. Булат больше был похож на уменьшенную овчарку. Шерсть гладкая, рыжевато-серая, хвост кверху не задирал, посторонних людей сторонился. Даже к знакомым, с которыми проработал всё лето, не подходил. Если кто-то пытался его погладить, сразу показывал оскал зубов и отходил к хозяину. Из чужих рук никакой пищи не брал. Снисхождение Булат сделал только для меня после нескольких наших совместных с Николаем маршрутов. Он, видимо, заметил, что мы едим из одного котелка, спим у костра спина к спине, разговариваем мирно.     

   Я мог Булата и покормить, а вот из рук Миши Разумовского и Николая Шарафетдилова пёс не взял даже мясо медведя, добытого с его помощью. Если у нас с Николаем заканчивались в маршрутах продукты, наступало голодное время, Булат во время обедов и ужинов отходил в сторонку. Отойдёт, свернётся калачиком, на нас даже не посмотрит.

– Ты не беспокойся за него, – объяснил мне однажды Николай, – он не пропадёт. Мы же его на ходу целый день не видим, а он мышкует и появляется только на привалах, да на ночёвках.

  Когда Булат поймал зайца, он, может быть, и был голодный, но принёс добычу и положил перед хозяином. Я был от него в восторге, но погладить поостерегся. Своё мастерство, отчаянность и ум Булат продемонстрировал и ранее, во время вынужденной охоты на медведя – увёл его в сторону от меня.

  И вот Булат потерялся. Его нет уже около десяти дней. Позже выяснилось – последними видела Булата группа Ивана Вьюжанина. Это было через два-три дня после того, как он выскочил из нашей лодки. Учуяв сохатого на берегу, он доплыл до берега и набросился на зверя. Сохатый стал уходить вглубь леса. Булат, видимо, гонялся за ним, ожидая хозяина, но охотники не появились. Разочарованный пёс бросил охоту и прибежал назад на берег. Поиски лодки и хозяина не увенчались успехом, и Булат решил вернуться на базу. Но на базе никого не было. Дело в том, что на следующий день после отплытия нашей группы Николай Иванович распорядился загружать плот и сплавляться вниз до устья Верхнего Китата. Базу на Прорве покинули все. К этому дню из дальних маршрутов по Дикому и Таёжному Казырам на базу не вернулся только отряд Ивана Вьюжанина. Для него оставили в бараке записку-распоряжение и продукты на столе на пару дней, чтобы хватило на дорогу до следующей базы. Барак крепко подпёрли снаружи. Из этих данных можно предположить, что Булат появился на базе после отплытия плота Николая Ивановича. Следов, куда люди ушли, на воде не осталось. Какое-то время Булат, видимо, выждал, затем сделал подкоп и пролез в барак. Там немного попользовался продуктами, оставленными на столе для группы Ивана Вьюжанина. Дожидался их не менее суток. Группа Вьюжанина появилась на третий день. Они задерживаться не стали. Немного отдохнули, пообедали и отправились дальше вниз по реке. Булата в этот раз уговаривать не пришлось, он сам занял место в одной из лодок. Так у них стало две собаки – Бобик и Булат. Далеко ли они отплыли от базы - никто определённо сказать не мог, когда Булат вновь учуял на берегу зверя. Так же, как и три-четыре дня раньше, он выскочил из лодки и погнался за зверем. И снова увлёкся. Голос его затих далеко в тайге. Чуть позже такой же фортель выкинул и Бобик. Только он зверя обнаружил на левом берегу.

  О дальнейших действиях Булата можно только догадываться. Скорее всего, он ещё раз вернулся на базу, и там несколько дней ждал хозяина. Мог заняться охотой (мышкованием) для пропитания. О том, что его поймал медведь, и думать не хотелось. Обо всем этом я размышлял, когда сидел на камнях у Китатского порога, наблюдая за падающими струями воды и очищая шишку за шишкой.

  Вдруг на другом берегу, выше по реке, на значительном от меня расстоянии, что-то промелькнуло. Кусты чуть шевельнулись. Я заметил это краем глаза. Стал всматриваться: мало ли что, тайга ведь! Но нет, для медведя мелковат. Бежал не очень крупный зверь, разглядеть его мешали кусты. И вот вижу, уже совсем близко из-за кустов на берег выбегает Булат! Бежал он лёгкой рысью, вроде как будто летел над землёй. Лапы словно и земли не касаются. Остановился на миг у камня, на котором я вчера сидел, делая последние записи в дневнике, и побежал дальше в том же «прогулочном» темпе.

  От радости я сдуру крикнул: «Була-ат!» Он замер, глянул на меня и кинулся в реку, прямо в порог, который был между нами. Надо было мне подождать, пока он пробежит ещё хоть немного. Его начало в водоворотах крутить, вертеть. Он то исчезнет в белой пене каскада, то

вновь работает лапами к моему берегу. Наконец, добрался почти до берега, ухватился лапами за большой валун, туловище водой болтает туда-сюда, вот-вот сорвёт с камня. На берег выбраться сил уже не хватает. Я подбежал, схватил его за ошейник и выдернул из воды. Булат даже не отряхнулся, а сразу с разбега кинулся меня целовать. Подпрыгивает, пытается лизнуть лицо. Потом отбежит, чуть присядет и снова прыгает. Вообщем, мы с ним устроили на каменной площадке настоящие пляски и танцы. Потом я показал ему направление рукой, сказал: «Пошли домой!». Он бросился впереди меня по тропке.

– Николай, Булат пришёл! – Эту новость я сообщил ещё издали.

  Встречать собаку высыпал весь народ. Позже мы пришли к выводу: когда Булат второй раз выпрыгнул из лодки на охоту, он снова побывал на той же опустевшей базе. Ждал людей там несколько дней, но потом догадался, что надо бежать вниз по берегу Казыра. Бежать ему пришлось более шестидесяти километров. Пробегая уже мимо порога Щёки, он наткнулся на наш с Петром след, где мы прошли от лодки до горы, и дальше пошёл по этому следу. Прошёл ещё тридцать километров и вышел на Китат, туда, где стояли мы. В том месте я и заметил непонятное шевеление кустов.

  На другой день вся Казырская партия погрузилась на плот и в сопровождении целой флотилии лодок - девять штук - отправилась вниз по Казыру. До села Гуляевка, ещё через три порога – Базыбайский, Убинский и Гуляевский. Когда погрузились на плот, чуть ли не каждый подходил к Николаю и подсказывал:

– Ты привяжи своего охотника, а то опять убежит!

   Последний раз Булата я видел в Кордово, когда Николай пришёл с ним за расчетом. Я обрадовался, подошёл к нему, зову: «Булат, Булат!», и хотел, как старый друг, погладить его. Но тот ощерился, показал мне зубы и залез под скамейку, на которой сидел Николай. На том мы и расстались.

В ПЛЕНУ ОЗЕРА

  События, случившиеся на озере Северном со мной и Андреем Аксёновым, произошли благодаря сочетанию трагических обстоятельств, административного бюрократизма и ошибочных действий самих геологов. Но для того, чтобы было понятно, как мы попали на озеро Северное, необходимо небольшое научное пояснение.

  В середине 60-х годов двадцатого века геологические работы охватили обширную территорию Восточной Сибири от Ангары на юге до шестидесятой параллели на севере, и почти от Енисея до Лены – в восточном направлении. Одновременно на полевые работы каждый год выезжали десятки геологических партий и сотни геологов. Геологи к тому времени знали: если где-то в давние времена извергались вулканы, то там должны быть глубинные (интрузивные) магматические горные породы, лавы (эффузивные) и туфы (эксплозивные). То есть, если территория имеет вулканогенные породы, то на этой территории в древние времена проявлялась широкомасштабная вулканическая активность. К тому времени один из молодых учёных, сын академика, сказал, что до начала вулканических извержений на указанной территории длительное время шло формирование осадочной угленосной толщи. Если сын академика сказал, значит, так тому и быть. Геологи больше не сомневались, что осадочная угленосная толща древнее вулканизма. Вопрос - откуда взялось такое большое количество песчано-глинистого материала? – ни у кого даже не возникал. Не видели геологи и вулканов.  Если гор нет, значит - и вулканов нет. И точка. Нормальным людям я мог объяснить, что гор, сложенных вулканогенными породами без вулканических извержений не бывает. А с геологами на эту тему даже разговаривать было бесполезно.

  В разгар таких дискуссий меня перевели в палеомагнитную лабораторию Геологосъёмочной экспедиции. В итоге я получил возможность детально познакомиться с геофизическими, палеомагнитными исследованиями и собрать огромный доказательный материал о наличии вулканов в Эвенкии, о характере их извержений и о геологическом строении вулканогенной толщи.

  Палеомагнитную лабораторию в экспедиции, что называется с «нуля», оборудовал Саулюс Домининкович Сидорас. В процессе работы возникла странная ситуация: совершенно одинаковые по петрографическим описаниям базальтовые горные породы (долериты, базальты и туфы) давали широкий разброс (в тысячи раз) скалярных значений магнитной

восприимчивости и остаточной намагниченности. Причина была, как позже выяснилось, в том, что геологи не видели всю сложность условий возникновения и дальнейшей сохранности продуктов вулканического происхождения, их большое разнообразие.

  Я пытался на эту проблему обратить внимание геологов, но только один Вячеслав Михайлович Гавриченков, начальник Сайбарской партии, в 1972-м году однажды выслушал меня внимательно и сказал:

– Геологи тебя, Палыч, поймут только после твоей смерти!

  Я поверил ему лишь через двадцать лет, после того, как сбылось ещё одно его предсказание тех лет о том, что советская империя развалится.

  Вот такая предыстория, из которой становится понятной цель поездки нашей небольшой группы на озёра Агата и Северное. Мы летели туда для сбора комплексного (палеовулканогенного и палеомагнитного) материала и изучения всего разнообразия продуктов вулканических извержений древних эпох.

  Из Туруханска наша группа вылетела в июне на самолёте АН-2 в гидроварианте и приводнилась на озере Агата за полярным кругом. Лето в тех местах в июне только ещё вступает в свои права. В августе – уже осень, и за ней без проволочек сразу зима. Времени для полевых работ остается крайне мало, а геология района интересная и сложная. Мы задержались немного дольше, чем планировали. А какие места удивительные встречались здесь! Сами озёра Агата и Северное – маленькие моря со своими штормами – чего стоят! В долине одного ручья, впадающего в Агату с севера, я обнаружил «стену плача»: ручей стекает со ступенчатых гор, напоминающих исполинскую лестницу, по прямой долине, проложенной, видимо, по разлому. Недалеко от впадения в озеро правый его берег обрывается отвесной стеной высотой до семи метров. В стене видно три слоя: верхний и нижний сложены туфами, между ними – древний базальтовый поток лавы, разбитый трещинами-отдельностями, которые обычно возникают при остывании и кристаллизации жидкой магмы на поверхности Земли. На расстоянии около ста метров из слоя лавы, из трещин-отдельностей, бьют тонкими горизонтальными струями фонтаны в три этажа. Верхние струи долетают до середины речки, следующие - короче, самые нижние – самые короткие. Я бы предложил отнести эту «стену плача», точнее – «стену тысячи слёз», к девятому чуду света.

  Работа шла своим чередом. На десятое августа Саулюс Домининкович уже заказал рейс АН-2, но к сроку мы не успели закончить работу, и он отправил этим рейсом в Туруханск только повара с небольшой партией груза. Отправил и ненужную уже рацию, так как следующий рейс был заказан на восемнадцатое число. К этому времени мы уже отработали район и ждали самолет на берегу озера Северного. Саулюс решил, что часть людей и груза лучше отправить рекой на плоту, по реке Северной.

  Пятнадцатого августа утром плот, построенный из четырёх резиновых лодок-пятисоток в сопровождении лодки «Казанки» с подвесным мотором «Вихрь» был готов к отплытию. Когда все стали собираться и укладывать вещи на плот, Сидорас вдруг сказал мне:

– Геннадий Павлович, вы с Андреем останетесь! – Обычно он обращался ко мне по отчеству «Палыч», но сейчас момент, видимо, был ответственный. – Через три дня будет самолет, продуктов на четыре дня мы вам оставили. Вам остаётся полевая документация, ящики с каменной коллекцией. Заберёте и всё остальное. Мы в Туруханск должны прибыть

через неделю. Вы нас там будете встречать.

Уже перед отчаливанием плота от берега я засомневался и приостановил мореходов.

– Слава, – спросил неожиданно для него, – до какого числа ждать? Ты же знаешь, в этих местах всякое бывает: то погоды нет, то борт задержался, или его в ремонт поставили на неделю.

– Ну, – он постоял, почесал затылок, – крайний срок – двадцать пятое августа.

  И плот с попутным ветром отправился по волнам озера. До места, где из него берёт начало река Северная, было чуть больше двух километров. Мы его провожали до тех пор, пока плот не вошёл в русло реки и не скрылся за редким лесом. Наступили три дня ожиданий.

  Вопрос о контрольном времени возник у меня не случайно. Я уже имел печальный опыт общения с необязательной нашей авиацией. Случилось это в 1966-м году, когда Оскобинская геологосъемочная партия завершала свой последний полевой сезон. Далее предстояло писать отчет и объяснительную записку к карте, а на ней не обследованным случайно остался достаточно большой участок в верховье реки Чавиды, в самом дальнем углу изучаемой территории. Показать такую карту экспертам и кураторам мы не могли. Нас с Юрием Дмитриевичем Кутумовым и раньше крепко «критиковали» за обнаруженные «какие-то там вулканы», а это был бы повод забраковать вообще всю работу Оскобинской партии. А.В. Крюков, Ю.С. Глухов и многие другие геологи «знали»: на территории Эвенкии вулканов «быть не может»!

  Для ликвидации «белого пятна» на геологической карте Ю.Д. Кутумов отправил меня и студента Юрия. Нас вертолётом забросили за восемьдесят километров от базы в посёлке Оскоба. Планировалось, что работу мы выполним за три дня, на четвёртый день за нами прилетит вертолет. Мы взяли продуктов на четыре дня с небольшим запасом. Высадились

на берегу речки, на ровной открытой площадке. Поставили палатку и в тот же день прошли ближайший маршрут. На другой день, после раннего завтрака, мы застегнули на застёжки палатку и ушли на два дня в дальний угол района. После окончания работы направились «домой», к палатке. Оставалось отмыть ещё пару шлихов. Юрий присел на берегу между кочек и занялся работой. Я стоял рядом. Вдруг между кочек, метрах в пяти от нас, мелькнул цветастый селезень. Тихое спокойное течение несло его прямо к Юрию. Я его за плечо чуть тронул, показал, чтоб он не шевелился. Сам неслышно оттянул предохранитель на затворе у карабина. Утка выплыла из-за болотной кочки почти рядом с нами. Мне осталось только нажать на курок.

– Ну вот, – думаю, – утятина лишней к ужину не будет. Никто ещё не охотился на уток с карабином. Я – первый! Путь до палатки был не близким. По дороге попался ещё и глухариный выводок. Птенцы, каждый с курицу, взлетели и расселись перед нами на низкорослых лиственницах. После выстрела один падает на землю, остальные провожают его последний полет взглядом, наклоняя голову. Мы прибрали их всех. Пришли к палатке. Никто из зверей и зверушек её не тронул. Приготовили на ужин утятину, отвели душу. На завтра осталась курятина. Утром встали, позавтракали, всё упаковали и сели в ожидании вертолёта. Прождали до вечера. Один раз только чаю попили, всё надеялись – вот вертолёт появится. Когда поняли – ждать бесполезно, приготовили цыплёнка капалухи. На другой день всё повторилось. Мы уже пересказали друг другу все анекдоты, все случаи из своей и чужой жизни, а вертолёта опять нет. Сидим на берегу, даже удочек не догадались захватить. Скука. На третий день мы уже не стали укладываться «в дорогу». Я предложил Юрию поиграть в городки, чтоб не мучиться в затянувшемся ожидании. Весь день мы большими ножами, которые нам обычно заменяли топорики, делали десять рюх и пять палок, расчищали и размечали площадки, благо ровная речная терраса позволяла. Доели всех цыплят. К вечеру  как на заказ прилетела ещё одна капалуха (самка глухаря) и уселась на лиственницу почти рядом с палаткой. Прибрали и её. Далеко от палатки отойти на охоту нельзя. Как только появится шум вертолётных винтов, надо быстро снимать палатку, собирать вещи и прыгать в кабину, едва только он коснется земли.

  Пошёл четвёртый день ожидания, почти как у моря погоды. Поиграли в городки, но после пары партий Юра отказался:

- Геннадий Павлович, – сказал он в минорной тональности, – не хочется что-то играть. Какое-то состояние напряжённое.

– Это понятно, Юра. Ситуация такая, как будто про нас забыли. Но это только так кажется. Про нас знает Любовь Петровна Козис – радистка. Она всех помнит. Причина в авиации! За палаткой в ямке прикопаны банка тушёнки и банка сгущёнки. – Обрадовал я его. – Ещё два дня ждём и идём в Оскобу своим ходом! Напрямую здесь семьдесят километров с гаком. За три дня пройдём, по пути еды настреляем, патронов хватит. А эти банки будут как неприкосновенный запас.

  Вертолёт прилетел на шестой день. Мы быстро погрузили вещи, забрались в машину и улетели. Про те банки за палаткой вспомнили уже в Оскобе. Такая вот получилась история.

  Теперь же ситуация была поинтересней. Мы оставались без связи, почти без продуктов и без транспортных средств в пятистах километров от Туруханска. Пешком туда не уйдёшь и все документы с собой не унесёшь. Надежда только на авиацию.

  В самый последний момент я отдал Славе в лодку карабин и спиннинг, за ненадобностью. «Плотогоны» хватились ещё, что у них нет топора. Я и топорик свой им отдал. У нас остался топорик Андрея, как он сказал, доставшийся ему по наследству. Лезвие у того топорика был сточено почти до обуха. В этой ситуации нам осталось только сидеть и ждать. 

   За две недели до этих событий мы побывали на недавно брошенной ихтиологической станции на озере Агата. Среди мусора Андрей выбрал несколько книг, которые мы теперь и читали в светлое время суток. Накануне прилёта самолёта, вечером семнадцатого числа, собрали весь багаж, подтащили к берегу. Утром восемнадцатого сняли палатку, упаковали спальники. Самолёт не прилетел. Не прилетел он и двадцатого августа. Стало тревожно на душе. После расставания с отрядом мы взяли на учёт продукты, разделили их на пять дней. Получалось, что прожить можно, но впроголодь. Но сразу после восемнадцатого числа стали и эти крохи экономить.

  У той группы, которая отправилась в путь на плоту, с продуктами тоже было туговато, но они могли охотиться, рыбачить, шишковать. Мы в этом плане были беспомощны. Книги быстро надоели: читаешь об одном, а думаешь о другом. Все развлечения – утром чай с сухариком, в обед затируха без сухарика. Вечером варили вермишель, заправляли говяжьей тушёнкой – по две столовых ложки на котелок. Вскоре шум самолёта нам обоим стал уже мерещиться. Чтобы не думать о еде и самолёте, двадцатого августа или днём позже я взял топорик и отправился в соседний лесок на поиски засохших ёлок. Чёткого плана ещё не вырисовалось, но я решил на всякий случай начать заготавливать брёвна для плота.

  Вначале Андрей прогуливался по берегу, сидел в палатке и пил чай вприкуску с сахаром. Пил кружку за кружкой и не столько вприкуску, сколько вприглядку. На мои заготовки для плота он смотрел, видимо, скептически.

  До контрольного срока – двадцать пятого числа – оставалось уже немного. Пока я игрушечным топориком заготавливал брёвнышки, Андрей взялся проверять оставшиеся у нас три резиновые лодки-пятисотки. Все три оказались с проколами и без дна. Во вьючном ящике он нашел тюбики резинового клея - обязательного атрибута в таких поездках. Мы привели две лодки, вернее - их баллоны, в порядок. На берегу, недалеко от нашей палатки, Андрей обнаружил давно заброшенный рыбаками барак. Крыша, снесённая ветром, лежала на земле. Мы все доски, да ещё и с гвоздями, принесли к палатке. У нас появилась спасительная идея. Из брёвен и досок мы сколотили нечто похожее на сани-волокуши. Поставили их одна за другой, соединили «в лапу», как сказали бы плотники. Постелили на них по брезенту, сверху поставили баллоны (лодки без дна). Всё это прочно скрепили верёвками. Из тех же досок выстрогали четыре весла. Утром двадцать шестого числа мы были готовы пуститься в путь вниз по реке в Туруханск. Теперь наша судьба зависела только от нас. Банку сгущёнки я сразу убрал во вьючный ящик, на крайний случай. Погрузили на борт своего транспортного средства ящик с документами, все ящики с каменным материалом, спальники, палатку, брезенты. Оставшееся снаряжение перенесли повыше на берег, куда в половодье вода не поднимается. Всё это упаковали под брезенты в два ряда. И с попутным ветром отправились по волнам Северного озера к истоку одноимённой реки.

  Расстояние до начала реки мы под парусом одолели быстро. Как только вошли в русло реки, парус пришлось убрать. В лесу наступил полный штиль. Сразу пришлось взяться за вёсла. Первым делом, как только отчалили от берега, я как капитан корабля издал устный приказ (то есть попросил Андрея) рассказывать только весёлые истории или анекдоты. Про еду не упоминать.

  Гребли вёслами до полудня почти без передышки. Потом – небольшая остановка, приготовление похлёбки из вермишели и двух ложек тушёнки. И снова – за вёсла. Ни рукавиц, ни перчаток у нас не было. Руки быстро покрылись мокрыми мозолями. Пришлось воспользоваться советами старого знакомого – Михаила Ивановича Калинина, 1912-го года рождения. Для того чтобы мокрые мозоли не сорвать и не сделать их кровавыми, надо

накалить гвоздь (или дужку котелка) так, чтобы на нём брызги воды вскипали. Приложить его к мозолю. И всё. Мозоль сразу становится сухим и безболезненным. Мы так и делали.

  Из всех средств для ловли рыбы у нас были только удочки, но всякая остановка для рыбалки отдаляла нас на километры от спасения. Мы работали вёслами, как рабы на галере. Трудности были еще и из-за особенностей рельефа, по которому река проложила свой путь. Западный склон горного массива, по которому мы вместе с водой спускались в долину Нижней Тунгуски, представляет некоторое подобие лестницы со ступеньками высотой около пяти метров и шириной в несколько километров. Река со ступеньки на ступеньку сливается бурной струёй, а до следующей ступеньки течение почти отсутствует. Со ступенек наш корабль каждый раз разгонялся, но через каких-то двести метров снова приходилось браться за вёсла и грести от одного до пяти километров.

  Только лишь в сумерках мы причаливали к берегу, между первыми попавшимися деревьями растягивали, как получится, палатку, стелили на траву брезент и до утра залезали в спальники. Утром чай сладкий с сухариком и – за вёсла. В конце четвертого дня к вечеру причалили к охотничьей избушке. Пришлось воспользоваться чужими дровами. Нагрели

воды, отмылись, чужим вазелином обработали руки. Выспались в тепле и – снова в путь.

  По нашим подсчетам, это было тридцатое августа. Мы уже выплыли из-за полярного круга. День выдался тёплым. Выбрали место на солнцепёке, пристали к берегу, занялись приготовлением очередной похлёбки с последней ложкой тушёнки. Вдруг услышали гул моторной лодки. Решили, что померещилось. Но звук нарастал, и далеко впереди, на очередной плоской «ступеньке», действительно показалась лодка. Каково же было наше удивление! В лодке к нашему «кораблю» причалил Саулюс Домининкович! Он тоже был крайне удивлён тем, что встретил нас на сто пятьдесят километров ближе, чем рассчитывал. (Когда разобрались позже, то оказалось, что в итоге стольких усилий мы преодолевали каждый день не более тридцати километров. Каким же неуклюжим было наше транспортное средство!). Мы все очень обрадовались почти благополучному завершению приключений. Слава привёз рюкзак продуктов и даже прихватил бутылку водки. Здесь у костра, едва утолив голод, мы узнали о целой цепи злоключений, случившихся за последние шестнадцать дней.