ПОЛУНОЧНЫЙ ПАЦИЕНТ

Алина Глаза слипаются. Ночные дежурства точно не для меня, и сколько я не выхожу на смену, организм все равно каждый раз бунтует. На часах два ночи. Я только час назад пила чай, но от скуки опять хочется перекусить. Такими темпами я располнею. Может кофе? Да ну его. Загляну-ка я в свой журнал. Три операции за день. Молодец Алиночка. Такими темпами ты закроешь свою ипотеку быстрее, чем планировала. После того как я съехала от родителей жить стало легче в плане психики, но с финансами туговато. Еще раз спасибо тебе бабуля, пусть земля тебе будет пухом. Я так рада что выбрала этот путь и сейчас имею хоть какую-то финансовую стабильность. Мои родители мало участвовали в моей жизни, я росла с бабушкой. Я не могла назвать их плохими, но и называть их хорошими чистый самообман. Они были заняты своей жизнью и сейчас живут в другом городе. Я переехала в столицу, скорее чтобы сбежать от них, после смерти бабушки. Так. Мною опять завладевают навязчивые мысли. Стоп. Может, кто-нибудь вызовет меня на укол… хоть пройдусь. Нет, Алина! Тьфу, тьфу! О чем ты думаешь! Пусть пациенты спокойно спят. Пусть ночь пройдет без происшествий и в мою смену никто не умрет. Мне хватило одного раза, когда во время дежурства умер мой пациент. Я отходила от этого целых два месяца. Каждую ночь мне снились его мертвые глаза. Беру телефон и машинально пролистываю инстаграм. Счастливые лица, фильтры, идеальные дети. А между ними новости. «Владимир Толчинский жестоко расправился с семьей бизнес-партнера…» Господи. Опубликовано два часа назад. Заблюренные фото тел, кровь на полу, и лицо убийцы. Я пролистываю, но через секунду возвращаюсь. Ночью такие вещи цепляются сильнее чем днем. Да и надо знать убийц в лицо, мало ли. Красивый. Выступающий крупный подбородок. Уверенный взгляд. Глаза темные пронзительные. Мужчина, к которому женщины, наверное, тянутся сами. И этот же человек… убил. Вот же гад! Красивый, а внутри гниль. Я долго смотрю на экран не понимая, как можно у***ь человека? Это ж надо быть хладнокровным до мозга костей и не иметь никакого морального компаса. Неожиданно мигает лампочка вызова: одна из палат в конце коридора. Черт, накаркала! Это был Андреич, сорок семь лет. Его два дня назад прооперировали из-за прободной язвы. Я тяжело вздыхаю и беру планшет, хотя и без него прекрасно помню назначения. У него как раз подходит время обезболивающего, и если сейчас не поставить укол, он начнет стонать. Сегодня я без медсестры. Она отпросилась, готовиться к свадьбе. Я не смогла отказать и на дежурстве осталась совсем одна. Иду по коридору, а сама думаю о том, что все девушки нашего отделения обручились и вышли замуж. Одна я хожу, как одичалая. Сначала мне нравилось быть сильной и независимой. Но побывав на трех свадьбах за последний год, я задумалась, что возможно мне тоже стоит присмотреться к своему окружению. Не то, что у меня много ухажеров или что-то типа того. Нет. Ну, мой сосед Витёк оказывает мне знаки внимания, и наш главврач тоже не раз приглашал на танец во время мероприятий. Можно ли считать это симпатией? У меня не было отношений так долго, что я и забыла когда они были в последний раз. Открываю дверь палаты. Свет приглушен. Андреич лежит на спине и держится за живот. — Все в порядке, — говорю мягко. — Сейчас поставлю укол, и станет легче. Мои пальцы скользят по его запястью. Я проверяю пульс и на секунду понимаю, что дрожу. Выхожу в процедурную. Свет там режет глаза после полутьмы палаты. Я тянусь к шкафу за кеторолом. Достаю ампулу, шприц, поворачиваюсь к столу. За спиной щелкает замок двери. Тихий звук, но по коже сразу пробегает холод. Позади шаги. Я успеваю только обернуться, и чья-то ладонь закрывает мне рот. Я чувствую запах чужой кожи и… крови. Металлический аромат заполняет все пространство. Меня прижимают к полке так жестко, что воздух выбивает из легких. Спина ударяется о металл, в голове на мгновение становится пусто. Сердце колотится где-то в горле. Мужчина слишком близко. Я чувствую его грудь, напряженные мышцы, дыхание у моего виска. Высокий. Сильный. Дрожит, но держит крепко. Здоровенный, но я не могу толком разглядеть даже его шею. — Тихо будь, — шепчет он низким хриплым голосом очень близко к уху. Я киваю, не осознавая, как вообще смогла пошевелиться. От его голоса мне еще страшнее. Он слишком авторитарный и властный. Хочется сжаться в комочек. Он ослабляет руку, которой зажимал мне рот. Я судорожно вдыхаю. А он, резко качнувшись чуть не сносит стеллажи сзади него. Я вижу темное пятно крови на его рубашке. Кажется, у него серьезное ранение. — Я… я врач, — вырывается у меня. — Я помогу. Клятва Гиппократа засела в моем сознании, не смотря даже на такую непонятную ситуацию, как эта. Он медленно задирает рубашку. В боку зияет рана от пули. Края темные, мокрые, кровь сочится и стекает по коже. Выглядит это жутко, но на мне уже надеты перчатки. Не смотря на свою профессию, я плохо переношу запах крови. А когда увидела ее впервые на первом курсе, то прорыдала весь урок в туалете. Боялась, что меня отчислят и я так и не смогу справиться со своим страхом. Потом стало легче, вид не пугал, но запах! Меня воротило от него. И во время операций я использовала специальные маски, чтоб никак не ощущать запах крови. — Сядьте, — мой голос предательски дрожит. — Вы потеряете сознание. Он тяжело опускается на кушетку. Я быстро достаю из кармана халата свои оптические очки. Студенческие годы напрочь испортили мне зрение. И только теперь могу рассмотреть его лицо. Те же скулы. Тот же взгляд. Та же жестокая красота. Владимир Толчинский. Убийца.