Асур

45

45 «Боже, как больно».

Когда Гагик Закарян пришел в себя, он мог думать только о боли. Ни одна другая мысль Закаряна не смогла пробиться сквозь реку страдания, что текла сейчас через сознание Гагика.

Болела голова, болело лицо, но больше всего разливалась и пульсировала боль где-то сзади, в районе позвоночного столба.

Болело так, что Гагик застонал. Хотелось хоть что-то сделать с этой болью. Хоть как-то, хоть чем-то ее унять.

Боль была такой, будто засунул кто-то совершенно немилосердный Гагику в спину железный наточенный штырь — да что там один, сразу несколько железных штырей. И медленно крутил их там вокруг своей оси.

Гагик понял, что терпеть эту боль он больше не в силах. И решил попробовать что-то с ней сделать. Закарян напрягся, приподнял корпус и перевернулся на бок.

Буквально тут же стало легче, много легче. Видимо, что-то там было защемлено в спине, какой-то нерв. А сейчас, когда Закарян перевернулся, эти тиски внутри Гагика разжались и защемленный нерв высвободился.

Армянин нащупал во рту обломки зуба, собрал со слюной, сплюнул куда-то совсем рядом, под себя. Поднял руки, ощупал голову. В некоторых местах голова была в запекшейся крови, которая спутала и сделала волосы липкими, комковатыми. Но череп вроде бы был цел. Гагик попробовал подтянуть к себе колени. Сделать это не получалось. Закарян сделал еще одну попытку и с ужасом понял, что никаких ног у него нет вовсе. Он посмотрел вниз своего туловища, и тут же отлегло. Все было в порядке, ноги присутствовали — в желтых новеньких кроссовках Zela искусственной кожи. Кроссовках, которые при покупке натерли Закаряну мозоль, и вчера вечером Гагик мазал задник этих кроссовок подсолнечным маслом, чтобы задник размяк и не упирался больше в пятку. Закарян попробовал пошевелить стопой в кроссовке — ничего не вышло. Надпись «Zela» не шевельнулась ни на миллиметр.

«А толку с того, что они есть, — подумал Гагик. — Они перебили мне позвоночник. Я теперь не могу ходить».

При мысли о позвоночнике, Закарян почувствовал, как снова возвращается боль. Она возвращалась сначала исподволь, незаметно, с того самого момента, как Гагик перевернулся на бок. Пока еще просто ноющая, молодая, несмелая, боль, очевидно, скоро собиралась вернуться с той же силой, какой была тогда, когда Закарян почувствовал ее, когда выплыл из забытья.

Армянин огляделся. Кусты, куда его затащили братья Огановы, были высокими и редкими. Вокруг был лес. Один только тоскливый низкорослый лес. Сейчас, в феврале, голый, серый и мрачный. Закарян силился увидеть в этом лесу хоть какой-то намек на просвет, но просветов не было.

Все, что видел Гагик вокруг, было предельно равнодушным. В какую сторону ползти? Если он вообще сможет ползти.

Боль усилилась. Закарян уронил голову и стал молиться неизвестно кому о том, чтобы он повернулся и боль снова ушла. Закарян приподнялся на локте, оттолкнулся и перевернулся снова на спину. Боль действительно прекратилась. Гагик прислушался и понял: это только на время. Так будет совсем непродолжительное время.

Гагик лежал в оцепенении довольно долго, пока вокруг понемногу не начал подниматься ветер. Закарян понял, что сил на то, чтобы ползти, у него нет. С неба посыпалась колючая белая крошка. Начиналась метель. Гагик полежал еще несколько минут, послушал снова занимающуюся в спине боль, все взвесил и понял, что ему нужно сейчас сделать. Нужно постараться, чтобы все закончилось как можно быстрее. Нужно постараться изо всех сил. 


Гагик медленно расстегнул молнию куртки, приподнялся, снял ее с себя и отбросил как можно дальше. Чтобы не было соблазна, чтобы не смог добраться уже никак. Потом он через голову снял джемпер и тоже бросил его как мог далеко в сторону, уже другую. Затем подрагивающими от холода руками Гагик снял с себя майку. Майка хранила тепло его тела, и хотелось спрятать внутрь майки руки и согреть их там. Но Закарян застонал и отшвырнул от себя и майку. Потом Гагик посмотрел на свои штаны. Он представил, как сложно будет вынимать из них безжизненные сейчас свои ноги — и со штанами ничего делать не стал. Закарян лег на земле, свернулся как мог и стал просить у Бога смерти. У Бога, в которого никогда не верил и у которого ничего до этого никогда не просил.

Через минут десять Гагик понял, что лучше просить у Бога не смерти. Лучше просить у Бога просто беспамятства.

А февральский двадцатиградусный мороз, метель и снег, который занесет совсем скоро Закаряна, — они сделают свое дело сами, без всякого уже Бога. Гагик нашел в себе силы улыбнуться этой мысли, и вдруг ускользающим, погружающимся во тьму сознанием Закарян смог уловить, как что-то инородное появилось в его голове, прямо в мозгу. Но сил на то, чтобы наблюдать это удивительное явление, уже не было. Последнее, что смог разобрать Гагик среди своих мыслей, было: «Асур Рудру для отбывания наказания прибыл. Хе-хе».

Похоже этот, который поселился сейчас в его теле, воспользовался памятью Гагика. Потому что именно так совсем недавно — год примерно назад — Закарян докладывал о своем прибытии в ИТК-7 города Ленинграда.

А потом то, что мерзло, страдало от боли и просило Мироздание о смерти, исчезло из тела Гагика Закаряна.

Асур Рудру, который прибыл для отбывания наказания, глаз открывать не спешил. Сначала требовалось исследовать то, во что ему довелось сейчас заселиться.

Рудру некоторое время сканировал тело, которое ему досталось, потом запустил процессы, которые сильно ускорили расщепление жиров, которых у Гагика Закаряна оказалось даже больше, чем достаточно. Для того, чтобы навести порядок в теле Закаряна, асуру требовалась еще только вода — всего остального в организме доставало. Только сейчас асур раскрыл глаза, перевернулся на бок, протянул руку, зачерпнул чистого, только что выпавшего снега и отправил снег себе в рот. Подождал, пока снег растает. Проглотил. Зачерпнул еще. Потом еще и еще.

Вот. Так было значительно лучше.

Рудру снова лег на спину. Отправил воду на реакции взаимодействия с кислотами и жирами, и температура тела Гагика Закаряна постепенно стала подниматься.

Самое тяжелое повреждение, которое нашел асур, была компрессионная травма позвоночника. Рудру приблизительно представлял себе, как справиться и с этим. Он забрался в нервную систему Гагика, что-то там сращивал и склеивал, что-то совершенствовал, перенаправлял, убирал и перекраивал. И через полтора часа асур Рудру согнул ноги в коленях, потом рывком поднял тело на ноги и сел. Давление в теле Гагика запрыгало, запрыгал в глазах Закаряна и лес вокруг. Асур понял, что никакой такой молодецкой удали пока показывать не следует. Да и вообще, нужно было заняться выравниванием давления — обладающий избыточным весом Гагик совершенно это дело запустил. А еще нужно было понять, какими навыками обладает то, что ему досталось.

Рудру стал листать каталог памяти Гагика Закаряна. Он выяснил, что самое главное, что умел Гагик Закарян, — это виртуозно делать «куклы». «Кукла» — это, как оказалось, пачка денег, в которой деньгами являлись только верхние купюры и нижние. Все остальное было резаной бумагой. Гагик не то чтобы искусно умел их делать — нет. Просто Гагик был первым, кто в 1964 году придумал такой способ обмана торгашей, номенклатурных работников, наркоторговцев и прочих граждан, которые после «кидалова» жаловаться никуда пойти не могли.

И значительно позже, когда Гагика Закаряна «короновали» в тюрьме, именно такое имя ему и пристегнули — Гагик Кукла. Странная была кликуха у Гагика, но редко когда находился тот, кто смеялся над ней.

И было потом у Гагика Куклы в жизни все.

Были СИЗО и ШИЗО, колонии и тюрьмы, отсидки и побеги. Были свои кооператоры и «цеховики» для стрижки, свое казино и штаб-квартира в гостинице «Космос» с отдельным кабинетом — специально для приема гостей с тем, чтобы разруливать проблемы, которые постоянно возникали в воровском мире. Были никогда не предававшие друзья — Дато Резаный и Автандил Молодой. Были и самые лучшие и самые дорогие женщины. Была война с кланом деда Абдуллы, была война со «славянскими», был передел сфер влияния, а потом был передел этого передела.

И, наверное, дожил бы Гагик Кукла до преклонных лет и, вполне может быть, умер бы спокойно, если бы в январе 1977 года не случилось дело о терактах в Москве — три взрыва прогремели в метро «Измайловская», около здания КГБ и на улице 25 Октября.

Брежнев тогда находился в Завидове, он бросил охоту и приехал в Кремль. Контролировать ход этого дела планировал именно он. И совершенно естественно, что для ускорения расследования этого дела были направлены лучшие силы, которые имелись у органов.

После того, как с улицы 25 Октября собрали весь снег и растопили его, чтобы исследовать осколки, в них обнаружилась стрелка будильника «Слава» производства Ереванского часового завода. Ошметки сумки, в которой была взорвана бомба в метро, по фрагментам собрали в одно целое. После этого удалось установить, что это сумка из кожгалантерейной фабрики города Еревана. Очевидцы, которые описывали террориста в метро, в один голос говорили, что это был кавказец, некоторые уточняли — армянин.

Все следы вели туда.

И тогда стали грести подряд всех армян Москвы, кто хоть как-то мог быть причастен к терактам. Гагика Куклу, который, как очень быстро выяснилось, сочувствовал Национальной объединенной партии, которая выступала за независимость Армении от СССР, взяли одним из первых. И допрашивали нудно и долго, применяя к Гагику пытку сном — попросту не давали несколько суток ему уснуть. Гагик не отрицал, что, по его мнению, Нагорный Карабах и Нахичевань должны принадлежать Армении. Гагик сознался в том, что помогал НОП деньгами и связями — последний раз год назад. Гагик даже признал свое участие в траурном митинге по поводу геноцида армян в 1965 году. Но Закарян категорически не признавался в своей причастности к терактам. После того, как стало ясно, что пытка сном не принесет больше никаких результатов, и если ее продолжать, то Гагик попросту может умереть или сойти с ума, Закаряну ввели «Янтарь-46».

После этого очень быстро выяснилось, что Кукла действительно не имеет никакого отношения к взрывам в Москве. Те, кто расследовал дело о терактах, потеряли к Закаряну интерес и переключились на других фигурантов. Куклу в тот же день передали следователю по особо важным делам Дмитрию Казимировичу Солохину — для дальнейших расспросов. Вор в законе мог многое поведать под «Янтарем» — и всю эту информацию из него нужно было выдавить как можно скорее. Потому что в течение следующих суток Закарян мог погибнуть. Так работал «Янтарь».

Следователь Солохин начал свой допрос с чего-то странного. Он спросил Гагика, знает ли тот, кто такие асуры?

После утвердительного ответа Солохин необычайно оживился. Он встал, прошел к двери своего кабинета, зачем-то вышел в коридор, осмотрелся, затем вернулся в кабинет и закрыл дверь на ключ.

— Вы являетесь асуром? — спросил Солохов, когда снова сел за свой стол.

— Да, — ответил Закарян. Взгляд Гагика был пуст. Сейчас он мало чего понимал из того, что происходило вокруг.

— Что делают асуры на планете Земля?

— Они прибывают сюда для того, чтобы отбывать заключение.

— Что случается после того, как они отбывают заключение?

— Они убывают обратно на Сумер.

— Когда и как это происходит?

— Обычно когда естественным образом умирает тело-носитель.

— Почему асур не убьет тело-носитель сразу?

— Запрещено. После такого убийства асур попадает не на Сумер, а в ады.

— По какому принципу выбирается тело-носитель?

— Выбираются те тела, от которых отказались.

— Что это значит?

Гагик поднял свои пустые глаза на Солохина, и тому стало очень неуютно. Так было всегда, если он разговаривал с человеком, находящимся под препаратом «Янтарь». Очень хотелось, чтобы эти глаза прекратили смотреть, сами отвели взгляд. Отражалась в них, кажется, самая смерть. Так работал «Янтарь».

— Я не могу пояснить лучше, — сказал Закарян.

Солохин пожевал нижнюю губу. «После выясню» — подумал Дмитрий Казимирович. Впервые он лично допрашивал асура. Руки его подрагивали от волнения. Вопросов было еще много. Дмитрий Казимирович готовил их с того самого первого дела — дела Льва Давидовича Баума. Он знал, что когда-то судьба подарит ему Шанс. И судьба его не обманула.

— Знаете ли вы других асуров?

— Нет.

— Отчего же?

— Обычно асуры не поддерживают друг с другом коммуникаций. Нам этого не надо. Мы стараемся максимально комфортно отсидеть свой срок здесь и отбыть обратно на Сумер.

— Сколько асуров находится на планете?

— Немногим более двух тысяч. Точнее не знаю.

— Есть ли у асуров какая-то отличительная особенность?

— Если есть, то я ее не знаю.

— Можно ли как-то определить по человеку, что он асур?

 — Если можно, то я не знаю как.

Далее Солохин выяснял подробности появления асура Рудру на Земле. Уточнял детали того, как управляются асуры с физиологией человеческого тела. Здесь Дмитрию Казимировичу пришла мысль о том, что асуры — это такое же человечество, которое только развивало не фармакологию и химию, а способности ума. После следователь стал задавать вопросы о биографии Закаряна. Солохин хотел понять, все ли асуры добиваются успехов после своего «заселения» в человеческое тело. Оказалось, что все. Дмитрий Казимирович стал выяснять, за счет чего.

Все это следователь фиксировал сразу на бумаге. Он помнил о том, что никакой даже самый острый ум не сравнится по эффективности с тупым карандашом.

Затем Солохин перешел к планете Сумер.

— Сколько живут асуры?

— Порядка 200 лет.

— Сколько лет вашей цивилизации?

— Что считать цивилизацией?

Такого вопроса Солохин не ожидал. Он подумал и сказал.

— Человеческой цивилизации около пяти тысяч лет. Сколько вашей?

— Нашей цивилизации порядка семи тысяч лет.

— Расскажите про Сумер, — попросил Солохин асура. — Как далеко он находится от планеты Земля, в каком созвездии?

Рудру открыл рот, чтобы ответить, и тут с ним стало происходить что-то странное. Он весь покрылся красными пятнами, потом побелел, после стал выгибаться на стуле, корчиться, заваливаться на бок, потом вытянул ноги и стал перебирать ими по полу кабинета. Во время всего этого действа Закарян постоянно открывал рот в попытке ответить на вопрос Солохина. Так работал препарат «Янтарь». Выглядело это все жутко. И что с этим делать, Солохин совершенно не представлял. Он приподнялся со своего стула и просто за этим наблюдал до тех пор, пока Закарян не выгнулся так, что, казалось, сейчас не выдержит и треснет его позвоночник. Потом Гагик опал мешком на стул и повалился на пол.

Солохин подбежал к Закаряну, схватил его руку, чтобы послушать пульс. Второй рукой следователь резко потянул за шнур телефонный аппарат, тот ухнулся рядом на пол. Дмитрий Казимирович схватил трубку и стал быстро набирать номер внутренней связи.

— Врача. Быстро, — коротко сказал он, повесил трубку и, не нащупав пульса у Закаряна, вскочил, открыл полку стола, достал оттуда зеркальце, подбежал к Гагику и поднес зеркальце к его рту.

Гагик Закарян больше не дышал.

На последней странице уголовного дела Гагика Закаряна отражена запись: «Умер от действия препарата "Янтарь-46"».

Вот только умирали от действия «Янтаря» подследственные совсем по-другому. Смерть эта была тихая и спокойная — у подследственных просто происходило прекращение снабжения мозга кислородом. Они засыпали, а потому умирали без каких-либо лишних конвульсий.

В папке же с надписью «Асуры» Солохин добавил еще одну запись на чистом листе бумаги : «На вопросы о своей жизнедеятельности на Земле отвечают нормально. Но могут погибнуть при выяснении подробностей о родной планете (Сумер) — в частности, о ее местонахождении».

Надпись была сделана красной ручкой, и больше этот лист из архива ничего не содержал.

46Машина Щербакова уже катилась по дачному поселку, и Семен гадал, неужели Линкси не спросит его даже про номер дома дачи Севастьянова.

— Мы ваш дом не проедем? — будто в ответ на мысли Кляйна спросил АЩ.

— После вон того синего буса, — сказал Семен. — Следующий дом. Черные ворота.

— Хорошо, — сказал Линкси.

— Ну допустим, — сказал Семен после некоторого раздумья. — Допустим, я представляю, что можно устроить мне свидание с Полянским в тюрьме Пуасси.

Кляйн по опыту знал, что французские тюрьмы особой строгостью действительно не отличались.

— Но как вы себе представляете мой разговор с Полаком? Там же все прослушивается.

— Семен, у меня встречный вопрос. Что вы должны были бы сделать после того, как получили бы доступ к кошельку Джона? — спросил Линкси.

— Когда у меня появился бы пароль, — ответил Семен, — я должен был бы сбросить в ящик Полянского СМС с определенным спамом.

— Хорошо, — согласился АЩ. — Как Полянский должен был бы получить эту почту?

— Ну, в Пуасси нам давали пользоваться телефонами определенное время.

— Ну вот и прекрасно, — сказал АЩ. — Мы запишем наш план побега Полака на microSD. И передадим ему этот microSD в выпечке.

— Как все просто.

 — А зачем усложнять? — спросил АЩ.

Машина подъехала к воротам участка Севастьянова.

— Зайдете? — спросил Семен. — Чай, кофе, коньяк?

— Благодарю покорно, — ответил Щербаков. — Очень много дел. Успеем, Семен, еще и чай, и кофе. И даже коньяк. Завтра вам привезут дела асуров. Послезавтра я буду ждать ваш ответ, договоримся так?

— Да, — ответил Семен. Перед тем, как выйти из машины, Кляйн решил задать вопрос, который вертелся в голове уже давно: — А откуда они у вас, эти дела, Линкси? Вы же криптографией занимаетесь… И вдруг дела про каких-то асуров.

 — Я занимаюсь государственной безопасностью, Кляйн, — ответил Линкси и улыбнулся. — Служба у нас такая. Раньше был комитет, теперь служба.

Кляйн едва понял, что Щербаков говорит сейчас о Федеральной службе безопасности.

— Ну все-таки не очень понятно, — сказал он.

— Несколько лет назад ко мне попал архив подполковника КГБ Солохина, — сказал Щербаков. — Откуда мы с ним были знакомы и почему именно мне он отдал архив — история отдельная. Я вам расскажу ее, но позже. Так вот. В этом архиве и обнаружилась папка «Асуры». Сорок лет Дмитрий Казимирович Солохин скрупулезно вносил в эту папку все то, что встречал об асурах. Но никогда и никому эту папку не показывал. Понимаете почему, Кляйн?

— Не очень, — признался Семен.

— Потому, Кельвин, — сказал Линкси, — что в официальном архиве КГБ все упоминания об асурах исчезали без следа на следующий день после того, как там появлялись.

— Гм, — сказал Кляйн. — Это что же… Среди тех, кто управлял КГБ СССР, находились асуры?

— Солохин думал именно так, — сказал АЩ.

— А что же… В российском ФСБ их сейчас нет? — спросил Кляйн.

— А этого пока не может знать никто, — ответил Щербаков. — Методов отличить асура от обычного человека мы не знаем.

— И вам для этого нужен Полак? — спросил Семен. — Вы хотите ставить на нем какие-то эксперименты, чтобы научиться отличать асуров от людей?

— Для этого тоже, Семен, — сказал Щербаков. — Но есть и другие причины. О них я скажу вам позже.

47Василий Петрович Кривошеев, прапорщик интендантской службы двадцать пятого армейского корпуса Краснознаменного Дальневосточного военного округа, зашел в свою служебную квартиру, расположенную на шестом этаже дома в военном городке, повесил ключи на ключницу, разулся и прошел на кухню.

На кухне Вася вынул из кобуры пистолет, положил его на стол, открыл холодильник, достал початую бутылку водки, тарелку с нарезанным салом, поставил все это на стол. Потом полез в шкафчик с посудой и извлек оттуда два стакана — в один набрал воды из-под крана, во второй налил водки, почти целый стакан.

Затем Кривошеев достал хлеб из хлебницы, отрезал себе несколько тонких кусков. Когда нарезал, отчего-то вспомнил, что бабушка попросту не умела тонко резать хлеб — куски у нее всегда получались неизменно большие и всегда чрезмерно какие-то сытные.

Потом Василий подумал несколько секунд, взял табурет, поставил его к антресолям, забрался на табурет, открыл антресоли, вынул оттуда трехлитровую банку с огурцами, слез с табурета, взял открывалку, не торопясь открыл огурцы. Достал один, выложил на тарелку, что стояла на столе со вчерашнего вечера. Тарелка была почти чистой, вчера в ней находились тыквенные семечки, которые Вася сушил под лучами еще теплого сентябрьского солнца. Каждое утро небесное светило заглядывало на кухню к Кривошееву и проводило там время почти до обеда. Семечки Вася высушил, пересыпал в пакет и спрятал в угловой диван. А тарелку мыть поленился. Тарелка была большая, и потому огурец смотрелся на ней одиноко и сиротливо. Вася понял это и достал в компанию к тому огурцу, что уже лежал, еще парочку. На тарелке сразу стало веселей.

Прапорщик взял стакан с водкой, выдохнул, выпил его, поставил на стол. Отпил немного воды из второго стакана. Пить, не запивая, Кривошеев так и не научился. Запивать можно было чем угодно — подходила и сырая водопроводная вода — но запивать нужно было обязательно.

Потом прапорщик взял с тарелки огурец и захрустел им.

Василия Петровича Кривошеева, прапорщика интендантской службы двадцать пятого армейского корпуса Краснознаменного Дальневосточного военного округа, завтра ждало разоблачение, суд, позор и тюрьма.

Проверка, которую проводило главное командование войск Дальнего Востока, заканчивалась именно завтра. И уже было совершенно понятно, что кражи казенного обмундирования, продуктов питания и ГСМ обнаружены, расследованы и документально отражены в протоколах.

В общем-то, с самого первого дня приезда комиссии было очевидно, что воровство в части обязательно вскроется. Только все это время  существовал шанс, что дело можно будет замять,   спустить как-то на тормозах, загрести под ковер. До самого сегодняшнего дня казалось, что членов комиссии можно будет купить, ублажить, уговорить.

А сегодня стало уже совершенно ясно, что ничего этого не произойдет.

Сегодня перед Кривошеевым встала в полный рост перспектива длинного тоскливого уголовного дела, которое разрешится позором и большим тюремным сроком.

Можно было, конечно, еще «посучить ножками» — пытаться спихнуть большую часть хищений на напарника, точно такого же прапорщика интендантской службы Влада Константинова. Но даже и мысль об этом была отвратительна. Влад и Вася были друзьями детства. Вместе пошли в военное училище, потом крестили детей друг друга. Кривошеев горько усмехнулся: теперь вот вместе будут «тянуть» срок. Он налил себе еще водки в стакан, достал из пачки беломорину, закурил. На людях Вася постоянно курил «Беломор». Дома же частенько курил импортные сигареты. Но сейчас ему было все равно.

Не будут они вместе тянуть срок. Кривошеев посмотрел на пистолет на столе.

В последние дни друзья детства почти не разговаривали. Они оба понимали, что «врюхались» по пояс, а может быть, и по грудь. Василий затянулся и подумал о том, что Влад сейчас вполне может точно так же сидеть со своим пистолетом на кухне и пить свой последний стакан водки. Впрочем, нет. Не может Влад сидеть сейчас со стаканом водки на кухне. Дома у Влада жена и две малолетних дочки. Разве что в гараже? В гараже — может быть.

Прапорщик вздохнул, взял свой стакан, медленно выпил его, поставил на стол, запил водой. Затянулся, потом затушил окурок прямо в тарелку.

Внезапно Кривошееву стало так тоскливо, что захотелось все это закончить — разом, быстро, ни о чем таком больше не вспоминая.

Прапорщик взял пистолет, сунул его ствол себе в рот, закрыл глаза и нажал на спусковой крючок.

Вместо выстрела раздался щелчок.

Однако то, что считало себя Васей Кривошеевым, после нажатия спускового крючка куда-то исчезло. Вместо этого в теле Васи появился асур Марут.

Асур несколько недоуменно вытащил пистолет из своего рта, посмотрел на него, вытер о штаны от слюны. Затем, не торопясь, разобрал. В пистолете был сломан боек, и Марут подумал о том, что завтра нужно будет обязательно сходить в интендантство и написать заявление на замену пистолета. Это же какое позорище. Неисправный пистолет в кобуре.

Асур посидел, подумал. Перелил из бутылки остатки водки в стакан, выпил. Принес себе пепельницу с подоконника, бычок из тарелки выбросил в урну. Покурил. Обмозговал ситуацию, в которой сейчас оказался. Сходил за телефоном в коридор, принес его на кухню, сел и набрал номер.

— Влад? Привет, — сказал в трубку асур. — Делюга до тебя есть. Я зайду? Давай, буду через десять минут.

Асур положил трубку на аппарат, поднялся с табурета, сунул неисправный пистолет в кобуру, застегнул ее и пошел обуваться.

Если Влад Константинов тоже подумывал о самоубийстве, то он пойдет на то, что предложит ему сейчас Вася. Зачем погибать обоим, если можно всех собак повесить на одного? А кому отвечать за все, можно по-честному разыграть. Что наша жизнь, в конце концов? Игра. Шансы у них у обоих приблизительно равны. «Кажется, равны», — усмехнулся про себя Марут и открыл дверь.

Проверка в части для Василия Кривошеева закончилась очень удачно.

Прапорщик Влад Константинов в вечер накануне разоблачения хищений написал документ, в котором в подробностях указал, как обворовывал родную часть, как списывал и как утаивал. Сам отнес письмо в военную прокуратуру, затем вернулся домой, пошел в гараж и там застрелился. Василия Кривошеева пристегнуть к расследованию уголовного дела о хищениях можно было, но ни у кого не было такой цели. И он вышел из этой воды совершенно сухим — а скорее, даже отжатым. Теперь Кривошеев мог при случае привести довод своей кристальной честности — он прошел очень серьезную проверку главного командования войск Дальнего Востока. И через пару недель случай привести этот довод представился.

А после случая, что представился, жизнь Василия Кривошеева стала неузнаваемым образом меняться. Шел 1987 год, и именно тогда начиналось кооперативное движение, в котором принял деятельное участие Василий Кривошеев. Прямо сейчас при авиационном заводе города Владивостока создавался кооператив «АНК» — авиация, наука, кадры. После предварительных договоренностей Вася уволился из рядов Советской армии и в кооператив этот трудоустроился сначала тем, кем ему трудиться было привычнее всего, — снабженцем. Через некоторое время Кривошеев стал начальником отдела. А после того, как кооператив заметил и одобрил на выставке в Москве член Политбюро Егор Лигачев, Кривошеев перебрался вместе со своим кооперативом в столицу СССР, город Москву.

Здесь, в Москве, «дальневосточных» сильно разбавили местные кадры, а потом Вася заметил, что из 30 человек, которые приехали в 1988 году в Москву с кооперативом с Дальнего Востока, к 1989 году осталось лишь трое. Зато заказы кооператив получал уже от самого Министерства авиационной промышленности. А еще через совсем небольшое время кооператив получил разрешение на бартерные операции за рубежом. И теперь уже не какой-то там кооператив, а целый концерн «АНК» стал с подачи расторопного и очень полезного своими идеями Кривошеева закупать у предприятий и ведомств вторичное сырье, отходы производства, неликвиды, продукцию, подлежащую списанию. А затем вывозить все это никому не нужное здесь добро за рубеж. Обратно концерн ввозил в страну первые компьютеры и оргтехнику.

К концу 1989 года «АНК» уже мог похвастать тем, что имеет деловое сотрудничество с финансовыми группами двух десятков стран.

Кривошеев вырос в должности до заместителя директора. Он сильно оброс связями, на нем была завязана масса проектов. Василия Петровича теперь непросто было вырвать из той паутины, которой он себя оплел, как вырвали и удалили из концерна «АНК» почти всех остальных «дальневосточных». И постепенно Кривошеева стали считать «своим» бывшие силовики и гэбисты, которые сейчас преимущественно и занимали все главные (а даже и не главные) должности в концерне.

Между тем предприятие торговало с заграницей уже целыми железнодорожными составами. За 1989 год оборот «АНК» составил более 20 миллионов рублей, к середине следующего перевалил за 100. О концерне заговорили в высших эшелонах власти. «АНК» стал представлять собой большую силу. А большая сила всегда представляет собой и большую опасность.

Того же, кто представляет опасность, нужно уничтожать.

К концу года в Новороссийский морской порт по железной дороге прибыл груз, принадлежащий концерну «АНК».

В Новороссийске заказчик товар не принял, и через некоторое время железная дорога стала угрожать концерну «АНК» санкциями за простой вагонов.

Груз был закуплен на заводе «Уралмаш». Это должны были быть седельные тягачи — тридцать три седельных тягача, крытых черным брезентом на железнодорожных платформах. Но вместо вагонов с тягачами в Новороссийск с «Уралмаша» крытые черным брезентом прибыли танки. Тридцать три настоящих боевых танка, хоть и со снятыми системами вооружения. Системы вооружения ехали в трех вагонах позади платформ с танками.

Естественно, заказчик, которому нужны были тягачи, а не танки, товар принять отказался.

Скандал, который разразился после того, как выяснилось, что концерн «АНК» пытался продать за границу железнодорожный состав с танками, прогремел на всю страну.

Курировал сделку с «Уралмашем» как раз Василий Кривошеев.

— Понимаете, это тот случай, когда нам чрезвычайно важно знать правду. Знать ваши истинные намерения. — Кривошеев сидел напротив следователя КГБ Кирилла Мерецкова. — И если скрывать вам, как вы говорите, нечего — подписывайте согласие.

Следователь протянул заместителю директора концерна «АНК» бумагу. Тот мельком взглянул на нее и положил перед собой.

— Мы введем вам препарат «Янтарь-55» — это наркотик правды, — продолжил свои разъяснения Мерецков. — Неизвестны случаи в нашей практике, когда после применения этого препарата люди могли… м-м-м… что-то от нас утаить. А значит, ваши показания под этим препаратом будут кристально честными, то есть — очень весомыми.

— Мы заказывали на «Уралмаше» тягачи, — сказал Кривошеев. — Мне кажется, даже дураку понятно, что нас хотели подставить и подставили. Вам надо разобраться только в одном: с чьей стороны пришла эта подача.

— Василий… м-м-м-м… Петрович, — сказал Мерецков. — Вы подписывайте документ, если хотите ускорить расследование. Мы вас допросим, допрос ваш документально зафиксируем — и тогда как-нибудь сами разберемся, что нам надо делать, а что не надо. Я же вас не учу торговле?

— Да пожалуйста, — Кривошеев мельком пробежал глазами по документу, затем поставил под ним свой росчерк. Не известно, подписал ли бы этот документ Василий Петрович, если бы изучил его более детально. В одном из абзацев документа указывалось, что смертность у реципиентов от введения препарата составляет 28 процентов.

Через три минуты в кабинет следователя Мерецкова вошла медсестра и поставила укол Василию Петровичу.

А еще через сорок минут, когда Мерецков закончил опрашивать безвольного сейчас Кривошеева, следователь снял трубку своего телефона и набрал один хорошо знакомый ему номер.

— Анджей, привет. У меня тут «янтарный», — сказал Мерецков своему другу, следователю Андрею Юрьевичу Щербакову. — Ты, помнится, очень «янтарными» интересовался… Да, замдиректора концерна «АНК», слышал, наверное, про такой концерн? В общем, я могу тебе на час его дать. Ага, давай, жду.

Через тридцать минут в кабинет к Мерецкову вошел старший лейтенант Щербаков. Подследственный Кривошеев сидел безучастно на стуле. Ему было совершенно все равно, что происходит вокруг. Пока непосредственно к Кривошееву никто не обращался, он пребывал в состоянии некой пустоты, небытия. Так работал «Янтарь».

— Я в столовую, на обед, — Мерецков поднялся, открыл шкаф, полез в китель за деньгами. Посмотрел на часы и сказал: — Сейчас, Анджей, 14 часов и 22 минуты.

— Спасибо, Кир, — сказал Щербаков и улыбнулся. — Послушай. Тут может дело оказаться на сорок секунд… Я должен задать один только вопрос, чтобы это выяснить.

 — Ну хорошо, — сказал Мерецков. — Давай, сорок секунд я подожду…

Андрей сел за стол Мерецкова, подвинул к себе дело Кривошеева, взглянул на него.

— Василий Петрович, — спросил Щербаков после того, как прочитал на первом листе подшивки документов, с кем имеет дело. — Вы слышали когда-нибудь об асурах?

Василий Петрович Кривошеев не удивился. Он ничему вообще сейчас не способен был удивляться. Способен он был только отвечать на вопросы того, кто ему их задавал. Отвечать максимально честно и правдиво. Так работал «Янтарь».

— Да, — ответил Кривошеев.

Щербаков после этого ответа, кажется, прекратил дышать. Мерецков заметил это и спросил:

— Видимо, все же тебе нужен час?

Щербаков выдохнул.

— Да, — ответил он и повернул голову к Кириллу. — Огромное тебе спасибо, Кир.

— Ладно, — сказал Мерецков. — Ты меня, самое главное, ни во что тут не впутывай. Асуры какие-то. Ничего лишнего не хочу знать, ты меня понял, Анджей?

— Конечно, Кир, — ответил Щербаков. Он достал чистый лист бумаги из стола и приготовился записывать.

Мерецков развернулся, проверил еще раз в кармане кошелек и вышел.