Асур

39.

39 

Отправленные.                                   22:28. 15.05.2014.

Тема: Привет, Сергей.

Отправитель: Юрий Полянский.

Получатель: Сергей Гордиевский.

Прости, Серега.

Наверное, слишком все вышло по-деловому в моем предыдущем письме… Но как-то мне показалось, что мы уже больше не друзья. Потому что я предлагал встретиться тебе раза три и три раза получал отказ. Прости-прости.

Конечно, мы друзья. Я тоже считаю тебя другом, Сергей. Именно потому не хочу обсуждать с тобой мои диагнозы. Мне кажется, это только портить тебе настроение ))). Скажу тебе только то, что диагнозы у меня разнообразные. Кажется, если бы не алкоголь, я бы уже просто пошел и повесился — настолько все плохо. Алкоголь пока еще более-менее меня анестезирует.

В общем, Сережа, я на краю, я знаю точно. Потому я предлагаю встретиться как можно быстрее, подписать нужные бумаги, чтобы я уже со спокойной душой проследовал в гроб, смайл-смайл-смайл.

Что касается твоей доли во всем этом — я предложил тебе не подарок, не сомневайся. Я предложил деньги потому, что их реально нужно будет еще отработать. Скорее всего, взять отпуск на своей основной работе и потратить его целиком на мою книгу. На мое сокровище (с), гг. Так что, я настаиваю на твоем гонораре во всем этом деле. Ты человек ответственный, это я знаю точно. Если возьмешь за что-то деньги, ты их и отработаешь. Так что это в некотором роде — моя гарантия.

RE RE RE:

Ок, Юрась. Ну давай в четверг вечером. Я к этому времени уже точно разгребусь со всеми этими своими машинами, покрасками, бамперами, страховками, все, о чем тебе писал ))). В семь на Каменной Горке в четверг, норм? Там есть рестор новый, покажу тебе его. Мне оч понравился.

40Андрей Юрьевич снял очки, положил их на «торпеду» и каким-то детским движением потер глаза. Потом водрузил очки на место.

— Эффектом кого? — переспросил Кляйн.

— «Эффектом Асура», — ответил Андрей Юрьевич. — Вы могли читать про асуров в письмах Полянского. Так называются полубоги в буддистской мифологии.

«Пробка» на Кутузовском наконец рассосалась, и машина Щербакова снова тронулась.

— Вроде что-то было, — сказал Кляйн. — Но про «эффект Асура» там совершенно точно не было ничего.

— Да, — сказал АЩ. — Не было и быть не могло.

Щербаков ненадолго замолчал.

— Самое главное из того, что нам достоверно известно про «эффект Асура», — снова заговорил он после паузы, — это то, что по неизвестным и непонятным пока причинам с человеком, который решил самостоятельно уйти из жизни, в какой-то момент происходит совершеннейшее преображение. Человек этот если уж и не начинает новую жизнь вообще, то совершенно точно преобразует свою жизнь в значительно лучшую сторону.

— Например, человек переезжает во Францию и становится мультимиллионером? — спросил Кляйн.

— Да, Семен, — ответил Линкси. — В случае с Джоном вышло именно так. Но бывает, конечно, по-разному.

— А Полянский разве планировал самоубийство? — спросил Кельвин. — Из его писем это вроде бы никак не следует. Он  как будто пишет о чем-то другом.

— Верно, Семен. Но из его писем также и не следует то, что в конце концов к самоубийству он не пришел.

— Что-то получается странное… — сказал Семен. — Это что же получается? Мне нужно замыслить свое самоубийство, и моя жизнь чудесным образом может наладиться?

— Ну что вы, Кляйн, — улыбнулся Линкси. — В таком случае вы бы вообще не слышали про самоубийц. Все люди с такого рода наклонностями были бы успешными и счастливыми. Конечно же, нет. Конечно же, такое преображение происходит только при каких-то очень специальных условиях.

— При каких?

— Этого я, к сожалению, не знаю.

— Но попробовать-то я могу, правильно? — не уступал Семен. — Больно ставки хороши. Задумал самоубийство. Подготовил его. А через месяц ты уже Король.

— Ну, так это точно не работает, — сказал Линкси. — Намерения должны быть все же не такие, чтобы стать Королем. Намерения должны быть уйти из жизни. Самоубиться. Ну и потом, Кляйн. Королем станете уже не вы. Вы как раз отправитесь туда, куда планировали.

— А кто? — спросил Семен.

— Асур, — сказал Линкси.

— Кто?

— Здесь, Семен, я должен сделать небольшое отступление. Надо вам сказать, что существует некоторый архив с уголовными делами разных лет, — ответил АЩ. — Все наши наблюдения, которые связаны с «эффектом Асура» — они только оттуда и есть. Этот архив сейчас находится у меня. И мне кажется, что вам нужно с ним ознакомиться. Потому что если об асурах вам стану рассказывать я, это будет очень сложно принять на веру.

— Ну вы даже не попробовали, — улыбнулся Семен.

— Это и не к чему, — ответил Щербаков. — Вам стоит самому увидеть подлинные документы, печати, справки, показания свидетелей и постановления. Некоторые из этих дел совсем старые. Первое от 1933, что ли, года. Проникнитесь делами давно минувших лет, так сказать. Убедитесь, что это не игра моего воображения.

— От 1933 года? — переспросил Кляйн. — Это же сколько я буду с этими делами… э-э-э-э… ознакамливаться?

— Там всего четыре дела, — ответил АЩ. — Я думаю, управитесь за день-два.

— Мне, конечно, все это очень любопытно, — сказал Семен, — но какое отношение ко всей этой истории имею я?

— Вы во всей этой истории поможете мне правильно замкнуть контуры будущего, — ответил АЩ.

41Горе, которое приключилось с Левушкой Баумом 26 мая 1919 года, было огромным.

Впрочем, нет.

Горе Льва Баума, который сейчас шел по улице Мариинской Сураханского района города Баку, было всеобъемлющим.

Нет, даже и это не так.

Горе Левы Баума, ученика первой мужской гимназии упомянутого города, было бескрайним.

Сегодня Лев сдавал переводной экзамен из седьмого класса в восьмой.

И Лев его сегодня не сдал.

Он — ярко одаренный, талантливый, поцелованный Богом Лев Баум, который умел в 12 лет решать дифференциальные уравнения, а в 13 освоил интегральное исчисление.

Он — Лев Баум, фотография которого висела при входе в гимназию среди фотографий еще четырех лучших за всю историю этого заведения учеников.

Он — Левушка Баум, мать которого писала научные труды по медицине на немецком языке, а отец закончил с золотой медалью Императорский Московский университет.

Он — Левушка Баум, которому пророчили будущее лучшего ученого молодой страны Советов.

Он, Лев Баум, не сдал переводной экзамен из седьмого класса в восьмой.

При мысли о том позоре, который должен был случиться сегодня дома, у Левушки холодели ноги. Маменька, должно быть, лишится чувств, когда узнает, что Леву выгнали из мужской гимназии №1. Папенька будет пить свои таблетки от сердца, у папеньки что-то такое с сердцем, подробностей маленький Баум не знал. Бабушка, которая работала в больнице, постоянно приносила отцу лекарства в таблетках и пузырьках. Мысль о лекарствах и таблетках вдруг застряла в голове Баума и стала там биться пойманной птицей: бабушка, больница, таблетки. Таблетки, больница, бабушка. Бабушка, бабушка, таблетки.

Лев Баум не заметил, как ноги свернули от дома, где его дожидались отец и мать. Ноги повели Баума к больнице, в которой бабушка работала врачом. Что-то там связанное с желудком. Бабушка работала врачом, который лечит желудки.

Теперь Лева попадал шагами в такт: таблетки, бабушка, бабушка, таблетки.

Лева вспомнил о том, откуда он знает, что помочь ему в его ситуации сейчас могут таблетки. Он знал об этом из книг.

Художественные книги в твердых переплетах — Толстой, Чехов, Пушкин.

Флобер, Диккенс, Остин.

Из этих взрослых книг Левушка Баум знал: если съесть очень много снотворных таблеток, то никто никогда и не узнает о том позоре, которым покрыл семью Баумов сегодняшний день.

Ну или уж, по крайней мере, это будет совсем не его, Льва Баума, забота.

И Левушка помнил, что в бабушкином кабинете есть большущий стол мореного дуба, в столе этом ящики, а на ящиках надписи: «слабительное», «мочегонное», «анестезия», какие-то еще — Баум всех надписей не помнил. Но помнил, что есть среди них надпись, которая направила его ноги в больницу.

«Снотворное».

 Крыльцо, дверь, коридор, дежурная медсестра, здравствуйте, я к бабушке. На обходе? Ну, я в кабинете подожду, у нее там открыто? Спасибо, да, я знаю, да, в гимназии все хорошо, спасибо, я помню, что двести восьмой, Анна Брониславовна, да.

Снова коридор, уже много длиннее, по левую руку палаты с больными, а теперь и по правую, снова дверь, двести восьмой, стол, полки, ручка у полки, на себя, неужели закрыта? Не поддается, черт тебя раздери. Давай, давай, сильнее, сильнее. О, пошла! Открывается! Пачки, бутылочки, порошки, свертки.

Левушка ненадолго замер над всем этим богатством.

Тут перед глазами Льва снова встало перекошенное лицо учителя Паганеля, который заметил, что Баум решает вариант своего друга Зямы Карпицкого. «Никогда, Баум! — завизжал Паганель. — Никогда вы не сдадите мне переводной экзамен, запомните это! Вон из класса!»

Лева вздохнул, потом достал одну баночку, с порошками. Открутил крышку, достал один пакет и высыпал его себе в рот. Потом достал еще один — и сделал то же самое. Потом еще. И еще. И еще.

Книги, которые читал Лев Баум, говорили том, что для того, чтобы заснуть навсегда, нужно съесть много снотворного. Книги, которые попадались Льву, ничего не говорили о промывании желудка. Которое так легко и так быстро можно устроить в больнице.

А когда Лев проснулся, то первыми его мыслями были отчего-то не мысли о том, что он удивительным образом жив. Подумал он первым делом и не о гимназии, экзамене или Зяме Карпицком. И даже не о том, что ему страшно влетит от родителей за сделанное.

Мысли Льва Баума внезапно, вдруг были о том, что гимназия — это, в сущности, этап уже пройденный. И что сейчас надо бы поступать в университет.

И этим же летом Лев Баум поступил в Бакинский университет. Поступил одновременно на два факультета: физико-математический и химический. Было ему от роду всего 14 лет.

А в 16 лет Льва за особые успехи перевели в университет Ленинградский.

В 19 лет Лев Давидович вносит свой первый фундаментальный вклад в квантовую теорию физики.

В 21 по направлению Наркомпроса продолжает образование в Германии, Дании и Англии, где встречается с Эйнштейном, Гейзенбергом и Нильсом Бором.

После возвращения в СССР Лев Давидович Баум возглавляет Институт физических проблем в Москве.

А в апреле 1938 года Лев Баум редактирует написанную коллегой Савицером листовку, в которой Сталин называется «фашистским диктатором».

Тогда же, в апреле, Баума и арестовывают. Савицер кончает с собой, и на вопросы следствия отвечает один только Лев Баум. И не было предела удивлению следователей: откуда? Откуда в этом чахлом, тщедушном, низкорослом еврее столько презрения к физической боли? Ведь следователям было совершенно понятно, что с этими листовками было связано много больше людей, чем только эти двое — Савицер и Баум. Но ничего добиться обычными методами от этого еврея было нельзя.

И тогда в ход пошли необычные.

Наркотик правды «Янтарь-3» в 1938 году еще только входил в арсенал для работы с подследственными. Средство «Янтарь-1», изобретенное в прошлом году, давало 91 процент смертности в течение суток после применения. Средство «Янтарь-2» убивало уже только 73 процента тех, от кого нужны были самые правдивые, самые честные и самые достоверные показания.

У Льва Давидовича Баума был вообще шикарный шанс выжить после применения к нему средства допроса «Янтарь-3»: что-то уже около 46 процентов.

Но Баум не выжил.

После его смерти в архиве Дмитрия Казимировича Солохина была заведена новая папка. Надписью на папке служило неясное слово «Асуры».

Папка была пока еще совсем тонкая и содержала она только одно дело — дело Льва Давидовича Баума.

42Машина Щербакова выбралась, наконец, из Москвы.

Семен уже узнавал местность: справа проехали синюю заправку, скоро будет СТО для большегрузов, потом автобусная остановка, дальше поворот на Табары[M1] , ну а после и нужный им съезд с дороги.

— Замкнуть контуры будущего, — повторил Семен. — Бирюзовый дом, Высшая школа КГБ, группа «Лакайля»?

— Все верно, — сказал АЩ.

Семен все еще ни черта не понимал, но ему стало яснее, для чего Всеволод Кислинский рассказывал ему все эти подробности про Щербакова.

— Это все очень любопытно, — сказал Кляйн. — И я бы сказал, даже очень занимательно. Никогда и не думал, что с моей помощью можно будет замыкать контуры будущего. Но… нельзя ли более конкретно, Андрей?

— Если говорить более конкретно, Семен, то вы мне нужны для того, чтобы похитить Полака из тюрьмы Пуасси во Франции, — сказал АЩ.

— Всего и делов-то?

— Да, — сказал Щербаков.

— Так пустяковое же дело, Андрей, — сказал Кляйн. — Давайте прямо сейчас тогда заедем и похитим? Это какое шоссе? Минское? О, так нам даже по пути!

— Сейчас, к сожалению, не могу, — ответил АЩ. — Я же вам говорил, Семен, дел сегодня по горло.

Немного помолчали. Семен во время этой паузы осознал, что просто так от Щербакова уже не отделается.

 — Ну раз уж такое дело, — сказал Кляйн. — Могу ли я задать вам ряд вопросов, Андрей?

— Конечно.

— Почему я?

— Потому что вам Полак доверяет.

— С чего вы решили?

— Потому что по-другому не может быть. Человек, который вверяет другому человеку свой кошелек, не может ему не доверять.

— Ну вы же, наверное, знаете: я не смогу воспользоваться всеми деньгами, которые находятся в кошельке Полака. Мне будет доступен только лимит в 10 000 евро в месяц.

— Знаю. Но это ничего не меняет. Полак доверяет вам, Семен. И я могу вам сказать почему.

— Ну и почему?

— Вас, Семен, вообще не смутило предложение Полака? Не слишком ли много доверия малознакомому русскому?

— Смутило. Я просто полагал, что у Джона нет другого выхода.

— Другой выход у Полака, безусловно, был. Тут дело в другом. Дело в том, что асуры — это сущности, которые «считывают» любого человека настолько быстро, что сложно успеть досчитать до трех. Ему даже не нужны были эти три месяца знакомства с вами в тюрьме. Асуры потому и добиваются больших успехов в жизни, что для них люди — это… м-м-м… ну как животные для нас. У вас же в детстве была, кажется, собака, Семен?

— Ну скорее не у меня, а у родителей, — поправил Щербакова Кляйн.

— Хорошо, у родителей, — сказал АЩ. — Вы могли приблизительно понимать ее желания, раскрывать ее хитрости, умели обманывать ее сами?

— Ну так то собака, — ответил Семен. — Какие там у нее желания. У нее просто все. Пожрать. В туалет выйти. Поиграть.

— Ну правильно, — сказал Щербаков. — Все просто. Для нас, для людей. А асуры примерно так же далеко отстоят от нас, как мы отстоим от собак. И понимают они абсолютно все наши реакции и желания не хуже, чем мы понимаем реакции животных. То есть мы для них — такая же открытая книга.

— Как-то вот сейчас обидно было, — пробормотал Семен.

— Семен, вы ведь не собирались кидать Полака? — спросил Щербаков.

— Нет. Не собирался.

— Так вот он это считывал так же ясно, как вы, к примеру, видите, что вон то дерево не ель, а сосна, — Щербаков кивнул в сторону леса. — И не береза, и не ольха. И вот потому, что он вам доверился тогда, он вам поверит и сейчас.

Семен опять ненадолго задумался. Мыслей с вопросами в голове было много, и все они пока толкались друг с другом, не оформляясь в слова.

— Это похищение будет обставлено как побег, я правильно понимаю? — наконец спросил Кляйн.

— Вы правильно понимаете.

— Хорошо. Андрей, скажите, а что должен думать Джон о том, что я хочу ему подготовить побег? Мы с ним не какие-то прям друзья детства. Не любовники. Не родственники, наконец.

— А вы, Семен, просто окажетесь очень жадным человеком.

— В смысле?

— В прямом. Вы захотите не… сколько он вам обещал заплатить?

— Десять процентов от суммы в кошельке. Миллион евро.

— Ну вот. То есть вы захотите не этот миллион, а сразу два. Но за это готовы еще проделать дополнительную работу — организовать для Полака побег. По моим данным, где-то миллион побег Полака и стоит. Так что, мне кажется, он должен сделать правильный выбор. Зачем что-то выдумывать там, где само идет в руки.

— Но… По моим прикидкам, для того, чтобы получить пароль от кошелька Полака, мне понадобится минимум полгода.

— А вам не нужен пароль от кошелька Полака. Вы ему наврете, что уже произвели взлом. До процесса передачи пароля дело, как вы сами понимаете, не дойдет.

— Да, — сказал Семен. — понимаю.

43…Стылым морозным утром 20 января 1922 года Коля Занесенский разлепил глаза, полежал так, вспоминая события прошлого дня, затем отбросил одеяло и босой пошлепал в сени. Там он набрал ковш воды из жестяного ведра и жадно стал из него пить. Вода стекала по подбородку, бежала по разутой груди Николая и стекала ему в трусы. Ничего этого Коля не замечал. Он допил воду, бросил ковш в ведро и пошел обратно в хату.

В хате Занесенский взглянул на настенные часы, которые шумно, хряско и как-то даже зло отсчитывали секунды.

Отец уже ушел в лесничество. Мать с вечера собиралась в правление. Наверное, сейчас уже там. Неважно где. Главное — ее тоже нет. В доме Коля был сейчас один.

Николай вошел в кухню, подвинул под себя грубо сбитый табурет и тяжело на него опустился.

Почему-то вспомнил, как они с отцом сбивали эти табуреты. Целую вечность уже, кажется, назад. Тут же, дома, на дворе.

Коле Занесенскому было худо.

Потому что Коля Занесенский последних три дня пил.

Пил круто. В черную. С самого утра, как встал. И до самого вечера.

Все вокруг все понимали, и если осуждали Занесенского, то не очень. Родители ждали, пока выжжет сын самогоном спустившуюся на Колю черноту. Остальные деревенские в основном просто приглядывались, не буен ли.

Дело в том, что три дня назад в деревне случилась свадьба. Замуж вышла Маша Горовец.

Маша вышла замуж не за Колю Занесенского.

Николай посмотрел на махорку в газете на подоконнике, и его тут же замутило. Он отвернулся. Потом встал, прошел в свою комнату, подошел к кровати, нагнулся, пошарил под кроватью рукой и достал из-под кровати веревку, которую заготовил еще позавчера.

Тянуть больше не хотелось.

Коля посмотрел на веревку и стал вспоминать узел, которому его учил отец. Было это тогда, когда крыли крышу у Опацких — в другом конце деревни.

Хороший узел. Надежный. Не размотает.

Занесенский ловко сложил веревку, наладил петлю, закрепил концы, подергал. Потом пододвинул табурет, встал на него. Снял с крюка плафон, который по вечерам освещал комнату. Спустился с табурета, аккуратно поставил плафон у кровати. Потом снова залез на табурет. Зацепил веревку на крюк. Снова подергал.

Было вроде надежно.

Коля еще постоял у петли, вспомнил, что там, в дальнем углу, под образами, стояла его колыбель. Вспомнил седого, как лунь, своего деда. Дед буцкал его, маленького прямо в кроватке седой своей головой. От деда пахло табаком, самогоном, салом, черным хлебом и чесноком.

Занесенский сунул голову в петлю, с силой, с сердцем, зло оттолкнул ногой табуретку и повис.

Через несколько секунд раздался сначала какой-то противный гнусавый треск, а за ним страшный грохот, с которым Николай Алексеевич Занесенский, глава Чернской уездной комсомольской организации, 19 лет от роду, партийный, военнообязанный, оказался на полу. Рядом с ним на пол ахнул кусок деревянной балки с крюком в ней, на котором раньше висел плафон.

После сразу же для Николая наступила какая-то странная звенящая тишина.

Коля полежал на полу минуту, не шевелясь.

Потом перевернулся на спину. Сел.

Посмотрел на балку, которая не выдержала его веса. Немного подумал. А после процедил сквозь зубы:

— Да пошла ты к чертовой матери, Маша.

Николай поднял взгляд вверх, посмотрел на ущерб, который он нанес потолку, и подумал отчего-то не о том, что он скажет по поводу этого ущерба отцу, а о том, что нужно ехать в Москву. Здесь, в деревне, делать ему больше было совсем нечего. Коля даже удивился, что эта мысль не приходила ему в голову раньше.

А ровно через месяц Коля уже был в Москве.

Чудесным поворотом судьбы Занесенский стал студентом экономического Института красной профессуры.

Так, будто разгибают руками стальной лом, Николай стал разгибать свою судьбу. Разгибать ее так, как теперь ему казалось нужным, и так, как казалось правильным. Очень правильным. Самым правильным.

И взялась откуда-то в руках Занесенского огромная сила разогнуть этот лом.

С 1931 года Николай Алексеевич становится преподавателем своего вуза, а уже через год начинают появляться его работы по вопросам экономической политики советской власти. В 35-м году Занесенский — доктор наук, в 37-м — заместитель Госплана всего Советского Союза, а в 38-м — уже его председатель.

В 41-м году Николай Алексеевич эвакуирует всю промышленность страны с запада СССР на его восток — и делает это очень успешно.

В 47-м Занесенский — член Политбюро, в 48-м — Николай Алексеевич обладатель Сталинской премии. Однако в том же году умирает Жданов, и тут залетевший на самый верх парень из Тамбовской губернии попадает под молот войны между Берией и Кузнецовым.

Занесенский проклял тот день, когда судьба занесла его в Ленинград, но было поздно — «Ленинградское дело», арест и тюрьма.

Старший следователь Спицын услужливо поставил майору Поребрякову стул и тот ухнул на стул огромным своим задом.

— Да уже чего только не делали, — подобострастно отчитывался Спицын майору из Главка. — Молчит.

Из соседней комнаты донесся звук, с которым один человек месит по лицу другого человека. Потом еще и еще. Размеренно. Профессионально. Привычно.

— Давайте «Янтарь-19» ,— майор Поребряков достал платок и утер со лба пот.

— А как, если он коней двинет, — вся услужливость Спицына куда-то улетучилась. Лейтенант понимал, во что может сейчас врюхаться. — Это же дело на контроле у Самого. Пишите бумагу.

— На тебе бумагу, — майор развязал тесемки на папке, которую принес с собой, вытащил лист и протянул Спицыну. Лейтенант пробежал бумагу глазами, сразу же расслабился, и в его глазах снова появилась былая угодливость.

— Ого, — разглядел он подпись. — Сам Лаврентий Палыч. Ну тогда конечно. Это мы сейчас, это мы мигом.

Спицын поднял трубку, отдал распоряжение, и через несколько минут в кабинет вошла медсестра со шприцем. Лейтенант кивнул ей на соседнюю дверь, медсестра вошла туда, поставила укол, а затем вышла.

— Сюда его прикажете ?— спросил Спицын. — Или пройдемте туда?

— Пошли, — сказал майор. Он грузно поднялся, шумно выпустил газы и прошел в комнату, в которой содержался Николай Алексеевич Занесенский.

Лица у Николая Алексеевича сейчас не было. Нельзя было на том, что раньше было лицом, различить глаза, нос и рот. Все это сейчас у Николая Алексеевича представляло собой один большой иссиня—лиловый, местами сочащийся кровью синяк.

— Сколько там должно пройти? — спросил майор у Спицына.

— Да уже можно, — ответил лейтенант. — Две минуты.

— Слышишь меня, Занесенский? — одышливо, громко засвистел Поребряков. Он подошел к Николаю и поднял его голову за подбородок.

— Да, — ответил подследственный.

— Почему не отвечаешь на наши вопросы? — спросил майор.

— Потому что я не разговариваю с говном, — ответил Занесенский.

— Это еще почему мы говно? — спросил майор.

— Потому что все вы говно, — ответил Николай Алексеевич и сплюнул на пол что-то тягучее, красное. — Люди.

— А ты кто? — продолжал допрос Поребряков.

— Я… — тут Занесенский поперхнулся и стал говорить дальше как будто мучительно, как будто насильно вытаскивал из себя слова. — Я асур.

— Кто-кто? — не понял Поребряков и даже развернул ухо к Николаю Алексеевичу.

— Асур, — повторил Занесенский.

— Это еще что за мутотень, — майор повернулся к Спицыну, тот недоуменно пожал плечами. Поребряков снова посмотрел на Николая. — Это что же, национальность?

— Нет, — ответил Занесенский. — Асур — это не национальность.

— Ну давай тогда. Рассказывай, — Поребряков, не глядя, нащупал спинку стула и пододвинул его к себе. Он почувствовал волчьим своим инстинктом, что напал на что-то очень значительное. И что разговор сейчас будет долгим.

И Поребряков не ошибся.

44До дачного поселка оставалось уже совсем немного.

— А вы что же, можете «посчитать» будущее любого человека? — спросил Семен. — Ну, скажем, меня вы тоже можете «посчитать»?

— Кляйн, если бы я не посчитал контуры вашего будущего, — ответил Щербаков, — мы вообще вряд ли бы когда-то с вами встретились. Хотя тут нужно понимать… Вариантов у будущего огромное, неисчислимое количество. И для того, чтобы наступил не самый вероятный, а самый желательный исход, на события необходимо влиять.

— То есть имеется вариант будущего с моим участием, которое вас полностью устраивает, однако он может наступить с не очень большой вероятность? — спросил Кляйн.

— Именно так, Семен, — сказал Щербаков. — И поверьте, этот вариант будущего устроит и вас.

Семен оценил эту мысль. Ему теперь было, наконец, понятно, что и почему хочет от него Щербаков. Но совсем не было никакой ясности с тем, зачем все это нужно Семену Кляйну.

— Хотелось бы тогда уж подробностей, — сказал Семен. — Что там меня ждет в этом моем светлом будущем, Андрей?

Машина Линкси въехала на территорию дачного поселка, где стоял дом Павлика Севастьянова.

— Во-первых, мы оставим вам ваши десять процентов, когда вы сломаете ящик Полянского, — ответил АЩ. — Во-вторых, мы сделаем все возможное, чтобы помочь вам в этом совсем нелегком деле. Вы ведь не полагаете взлом кошелька Полянского легким делом, Кляйн?

— Нет, — ответил Кляйн. — Это дело легким я не полагаю.

— Немного помочь я вам в этом могу уже прямо сейчас, Семен, — сказал АЩ.

— Я весь внимание, — ответил Кельвин.

— Та методика, которую вы придумали для взлома, Семен, — сказал Щербаков, — она не сработает.

— Вот как? — Семен не понял, откуда Линкси мог знать алгоритм, по которому Кляйн собирался ломать кошелек Полака.

— Да, — ответил Щербаков. Он располагающе улыбнулся. — Я знаю, что вы будете ломать кошелек Полянского через метод согласования точки эллиптической кривой. Потому что сам я сам бы использовал этот метод.

Тут Кляйн поймал себя на мысли о том, насколько же они близки со Щербаковым — в профессиональном плане.

— В тех же вариантах будущего, которые вижу я, — продолжил АЩ, — вы найдете другой путь. И он отнимет у вас гораздо меньше времени, Кляйн.

— Спасибо, — сказал Кляйн. — Ну а сама метода…

— Нет, самой методы я, конечно же, не вижу, — сказал Андрей Юрьевич. — Просто вам нужно искать в другом месте.

— Ну, спасибо и на том, — сказал Кляйн.

Тут у Семена родилась новая мысль.

— Андрей, а почему вы не увидели в будущем то, что Полянский уедет во Францию? Ведь после того, как ваша организация проявила к нему столько интереса, наверное, это можно было предусмотреть?

— Можно. И мы, конечно же, это пытались предусмотреть, — ответил Щербаков. — Однако когда я сводил контуры будущего для Полянского, в этом будущем не было ровным счетом ничего. Как в домино, пусто — пусто. Так бывает. С теми, кто скоро умрет.

— Но, как мы знаем, Полянский не умер, — медленно сказал Семен.

— Не умер. А тогда, когда он уехал из страны, я понять ничего не мог, — ответил АЩ. — Ходил в легком таком шоке.

Щербаков помолчал, очевидно припоминая события.

— Ну и голову мне, конечно, за это могли намыть — будь здоров, — наконец добавил он.

— А почему не намыли?

— Потому что никто не знает, что на самом деле произошло, — ответил Андрей Юрьевич. — Скорее всего, это особенность асуров. Их будущее просто нельзя «посчитать».

— Ясно, — сказал Кляйн.

 [M1]Это название населенного пункта? Тогда без кавычек.