Асур

26.

26 

…Сначала Всеволод Кислинский и остальные мальчишки его группы в Бирюзовом доме занимались попытками будущее предугадывать.

Занимались они этим большую часть всего своего свободного времени — занимались по одиночке и в командах, занимались друг против друга и трое против одного, занимались уставшие и отдохнувшие, занимались сонные, голодные и переевшие, занимались разные.

С подачи Наставников ребята искали, где «выстрелит». Начиналось все еще там — в детских домах и интернатах, где их отбирали в первом, так сказать, «отжиме».

— Почему именно в детских домах? А ты попробуй, Сеня, приди и предложи советским школьникам сто раз бросать монету или игральные кости, всем в классе сразу. А потом еще. И еще. Какие будут разговоры, какие слухи? Никому не надо шуму, Сень. В детских домах вопросов к гэбистам не было: надо бросать монету — будем бросать монету. Надо кидать кости — будем кидать кости. Сколько надо? Час? Сделаем час. Сегодня два? И это сделаем без проблем. И сохранить государственную тайну в таких учреждениях — сам понимаешь… Дело если не совсем уж легкое, то вполне себе осуществимое.

Тех талантливых воспитанников, у которых уже в детских домах или интернатах обнаружилось «позитивное вероятностное поле» — например, с ними не случалось обычных детских травм и туда, куда надо, они прибывали вовремя, а куда не надо, не прибывали вовсе — тех отбирали, подписывали с ними специальные бумаги и привозили сюда, для создающейся в Бирюзовом доме группы «Лакайля». Цели и задачи группы, которая должна была заниматься конструированием будущего, были пока очерчены мало и смутно — но всем было понятно, что задач, которые должна будет решать эта группа, наберется предостаточно.

Только одно было неясно тем, кто создавал, а потом и тем, кто преподавал в группе «Лакайля», — а получится ли?

В Бирюзовом доме мы начинали с карт.

Предсказать, в какой половине колоды — верхней или нижней — будет находиться какое-нибудь каре — это уже предсказать не орла или решку. Это было уже чем-то по-настоящему магическим.

— Будет каре валетов. В нижней половине.

— Нет ни одного каре, все разбросано.

— Каре восьмерок, верх.

И угадывали.

То есть не угадывали — предсказывали. А когда поняли, что они умеют это делать, бросились предсказывать все что попало: исходы футбольных матчей, результаты выборов и даже прогноз погоды. Но, к своему удивлению, ничего такого угадывать почти не получалось. То есть получаться-то получалось, однако вряд ли лучше, чем у тех, кто делал ставки на спорт или беседовал на кухне о том, дождливым ли будет в этом году лето. Позже Наставники на занятиях объяснили, в чем дело. В ряде событий — типа матчей — присутствует Управляющая Воля участников, которая и меняет вероятностный фон и исходы.

Сева Кислинский на занятиях особенно не блистал, хотя и показывал результаты не хуже остальных. На голову всех выше был бурят Мамонт. Странную погремушку придумали Мамонту. Был он хлипкий и даже тщедушный, ни на какого мамонта не походил, но, может быть, потому и дали это погоняло буряту Шогдайбаевому — смеха ради. В каждой компании мальчишек есть такой аутсайдер, над кем подтрунивают и подшучивают. Но позже оказалось, что аутсайдер из Мамонта был так себе. Из почти любой дуэли, которые устраивали между воспитанниками Наставники, Шогдайбаев почти всегда выходил победителем.

— Ну а казино? — спросил Семен. На столе, за которым сидели Кляйн и Кислинский, появились креветки, раки, сыр и сушеная вобла. — С такими способностями… Это же сразу в дамки.

— Казино… А как раз он и ходил в эти дамки — Мамонт. Там и погорел. Позже это, правда, было, не в Бирюзовом доме, а в Высшей школе КГБ. Посещение игорных заведений нам всем было строго запрещено. Но кто же следил? За всеми не уследишь, это сейчас камеры-шмамеры. А тогда… В общем, сходил Мамонт в те дамки раз. Вышел с деньгами. Немалыми. Сходил два. Три. На четвертый люди из казино сказали Мамонту, Игорь его звали, чтобы в любых казино Москвы он больше не появлялся. Но как тут не будешь появляться, если к деньгам уже привык? Привык жить красиво. Привык жить широко. В общем, после хорошего разливного Liebenbier в ресторане плохо пьется «Хмельное» из двухлитровой «сиськи». Мамонт клеил себе бороды и усы, надевал парики, очки. В общем, ходил снова и снова в те дамки, пока однажды его не изловили недалеко от выхода из казино и битами не стали объяснять, что ему, Мамонту, нельзя ходить в любые казино Москвы и даже Подмосковья. И чтобы запомнил, а вернее, чтобы забыл дорогу в любое казино, объясняли долго и тщательно. Объясняли так, что искалечили. А потом, когда вытряхнули документы Игоря Шойдагбаева — а был он уже тогда курсантом ВШКГБ, — когда поняли, кого искалечили, решили Игоря закопать. Чтоб поменьше было проблем. Проблем у них получилось после этого гораздо больше, КГБ своих находит и под землей, и это в совершенно прямом смысле.

В общем, понимаешь, Сеня, в чем дело. Во-первых, не все мы были такими корыстными. Кто-то, может быть, и ходил изредка заработать, но есть еще «во-вторых». Так вот, во-вторых, Сеня, мы боялись. Дар этот, он ведь неизвестно кем и не понятно, с какой целью, дан. И точно так же легко, как дан, может быть отобран. Наставники не раз и не два говорили: те, кто неправильно будет использовать свои дар, рано или поздно его потеряют [M1] . Повторяли, что в этом месте нужно быть очень осторожным. Тем более, что бояться нам было чего, поверь… Но давай все по порядку.

А по порядку из тех 24 человек, что попали в Бирюзовый дом, за три месяца 12 отобрались в группу «Лакайля». Перевели нас … да черт с ним, пусть тоже будет Бирюзовый дом, зачем тебе эти подробности, куда нас перевели.

И понеслось. Сначала были крысы. После кормежки курсант, глядя на крысу, должен был определить, останется она живой или нет через пять минут. Да нет, Сеня, не жестоко. Мало их лабораторных подохло, что ли? Это оправдано ведь было. Понимаешь, Сеня, вопросы жизни и смерти — это такие очень мощные, выпуклые вопросы. Для тех, кто учится предсказывать контуры будущего. И если уж с этим курсант не справлялся, то на его обучение, скорее всего, и времени тратить не следовало. Но тогда никто из наших не отсеялся, этот зачет сдали все.

Нет, Сема, это не было жестоко. Жестоко было потом. Роддома с тяжелыми роженицами и больницы с неизлечимо больными. Вот там да, когда разговариваешь с девушкой, молодой еще совсем, и у тебя перед глазами два гроба встают, один огромный, необъятный, по сравнению со вторым, совсем крохотным — вот это, я тебе скажу, жестоко. Да и с неизлечимыми, с ними легко, думаешь? Мы должны были предсказывать с точностью до недели, кому сколько осталось.

А, вспомнил хохму, я с одним разговариваю и ничего понять не могу — не срабатывает ничего внутри. Вижу, что долго еще этот товарищ жить будет, мы в такое «долго» заглядывать не умеем, лет десять точно проживет. Оказалось, врач, только без халата. К коллеге зашел…

А потом…

А потом нас стали проверять уже по-взрослому.

Однажды приезжает за нами наш автобус — в бассейн два раза в неделю нас возили. И чувствую я, что не хочу в этот автобус, ну вот совсем не хочу. Ноги в него не идут. А Витя Семиренко говорит: «Сгорим мы, ребята, не доедем сегодня ни до какого бассейна». Ну и что: стали перед автобусом всей группой — не поедем никуда. Минут через пять выходит Наставник: «Все в порядке, ребята, зачет сдан. У этого автобуса топливная система не в порядке, пожар должен был быть». Водила тогда, кажется, прямо на глазах поседел. Им ведь тоже никто ничего не сообщал.

А потом, когда с парашютом прыгали… Четвертый это был наш прыжок или пятый? Не помню. Так вот, Лозовский тогда прямо в салоне со скамейки поднялся, снял свой парашют и говорит: «Не буду прыгать. У меня парашют сегодня не раскроется». Наставник ему в ответ: «Правильно, Ваня, не раскроется сегодня твой парашют. Его специально так уложили, чтоб не раскрылся. Твой экзамен сдан». «Давай, — смеется Наставник, — зачетку, если с собой». Лозовский на него тогда так посмотрел… Я уже никогда тот его взгляд не забуду, так он на него посмотрел.

Ох, и обсуждали мы это все.

И автобус этот, и парашют — да и потом проверок было с десяток — то спортивный снаряд в негодность приведут так, что шею свернешь запросто, то через подвесной мост нас хотели перевести, сразу всю группу. Понимаешь, ведь у всех этих событий… Они ведь с ненулевой вероятностью должны смертью того, над кем эксперимент происходит, заканчиваться. Сечешь, о чем я? То есть моя смерть, она в каком-то исходе должна наступить с какой-то долей вероятности. Вот мы и боялись, было потому что, чего бояться. Дар этот как дали тебе, непонятно кто и за что, так и заберут точно так же. Завтра тебе опять Наставники устроят проверку, а тут-то ты на жопу и сядешь. И хорошо еще, если будет, на что сесть.

— И что же, — спросил Кляйн. — Неужели вы эти свои способности никогда в личных целях не использовали?

— Ну почему не использовали. В одном использовали точно. И использовали, я думаю, все. Каждый из нас наверняка знал, даст ему та или иная баба или не даст. То есть никто передо мной не ложился и ноги не раздвигал, все как обычно. И покорить нужно было, и цветы, и песни под гитару, и стихи Бродского, и «Мастера с Маргаритой» наизусть. Но знаешь ведь, как иногда бывает: и времени потратил уйму, и стихи уже задолбался учить новые, потому что старые все прочел, а не дает, и все тут. Хоть тресни. Так вот у нас такие варианты исключались. Сам понимаешь, как это окрыляет, когда знаешь, что все будет. Воодушевляет.

— Вот только сейчас, Сева, я почувствовал, что старею, — улыбнулся Кляйн. — Вроде и надо тебе сейчас завидовать люто, и есть чему, а вот смотри ты — не завидуется.

Кислинский тоже засмеялся. Он сделал большой глоток из кружки, оторвал раку клешню и высосал мясо.

— Ну, а дальше чего с вами было? — спросил Семен.

— А дальше мы, Сеня, эти мышцы прокачивали. Точно так же, как тяжелоатлеты в зале железо тягают. А после… А после и будущее учились конструировать. Но о том, как это происходило, я уже говорить не могу. Да и не надо тебе этого всего. Могу только одно тебе сказать. В одном из вариантов 1991 года стоял наш Бирюзовый дом с выбитыми окнами, с выбоинами от снарядов, и трупы в нем были, одногруппников моих и Наставников. Понимаешь теперь, что это такое — будущее конструировать? Уберег кто-то Бирюзовый дом, не случилось с ним этого варианта будущего.

Но это были не мы. Это была та группа, что перед нами шла. Группа «Геркулеса» она называлась. По слухам, всего две таких группы в проекте и было — молодой был проект. Но СССР от распада и они не смогли удержать. А может быть, и по-другому все было. Может быть, вся эта свистопляска и началась оттого, что ту группу уничтожили. Кто теперь знает. Мы ведь тоже, считай, не доучились. 1991 наступил, и все. Кто куда.

— Слушай, — только вот и догадался, к чему они столько времени говорили обо всем этом, Семен. — Так это Щербаков с тобой учился, выходит? Линкси?

— Он, Сеня, в отличие от меня, там не только учился, — сказал Всеволод и сделал еще глоток пива. — Он, в отличие от меня, Сеня, по этой специальности потом еще и работал.

27  

Отправленные.                                   22:28. 15.05.2014.

Тема: Привет, сын.

Отправитель: Юрий Полянский.

Получатель: Артем Полянский.

Привет, Артем.

На мои телефонные звонки ты не отвечаешь.

Поэтому пришлось сесть и написать тебе это письмо.

Может быть, это и к лучшему. То, что я собираюсь тебе сказать, лучше излагать не торопливыми телефонными словами и даже не глаза в глаза, когда легко ошибиться и не сказать того, что собирался сказать, а вот так вот, на бумаге, пусть сейчас и электронной ))).

Артем, совсем скоро я умру.

Я долго размышлял, стоит ли вообще говорить с тобой обо всем этом. Долго боролся сам с собой — не слишком ли ты еще для этого всего мал? И в конце концов мне показалось, что если ты узнаешь об этом вот так вот, от меня, то будет лучше.

Счет, я думаю, идет уже не на месяцы даже, а на недели.

Это не будет самоубийством… Хотя тут можно горько улыбнуться и спросить самого себя: а не будет ли?

Ведь… Как бы тебе это объяснить попонятнее. В общем, дело в том, что я сам попросил у Высших Сил смерти для себя. Попросил истово, попросил в полной уверенности в том, что знаю, что делаю, попросил в ясном понимании того, что здесь, на Земле, делать мне больше нечего, все мои дела этого моего «я» здесь завершены.

Наверное, так было предрешено еще тогда, когда я решил, что буду Писателем. Когда решил, что вот такое у меня Предназначение.

Когда-то давно, в детстве, или уже подростком, я поставил во главу угла научиться писать так, чтоб написать лучший роман из всех, который когда-либо существовал. Детские мечты бывают такими наивными ))). Потом амбиции, конечно, несколько поумерились. Хотя поумерились и не сильно, буду откровенен.

И что бы я ни делал в своей взрослой жизни — разбрасывал по ящикам рекламные буклеты, торговал туалетной бумагой, преподавал шахматы в детской школе, занимался оптовой продажей моторных масел — я всегда оставался им, писателем. Годы и годы я полагал, что есть у меня такое Предназначение — писать.

Из-за этого своего Предназначения я считал, что мне можно многое. Обеспечивать как попало нашу семью, плевать на желания твоей матери, не возить тебя в отпуске к морю, не зарабатывать на секции и репетиторов. Но сейчас не о том, хоть за это и прости.

Сейчас о том, что всю свою жизнь я писал свой Главный Роман. Который, как мне казалось, должен был если уж не перевернуть существующие представления у человечества вообще, то уж повлиять на них совершенно точно. И я свято верил в то, что когда я закончу этот свой роман, то меня станут носить на руках, петь «славься», вручать премии и гранты и, скорее всего, затем поселят где-то во Франции на побережье океана, выдадут кладовую с писчей бумагой, молодую секретаршу, которая бы записывала каждое мое слово, и скажут нечто вроде: «Теперь, Юрочка, твори. Миру нужно то, что ты делаешь, и мир ждет от тебя этого. Люди планеты, все человечество с нетерпением этого ждет».

Шло время.

Я дописал свой роман, издал его.

Распространил, как умел.

Но ничего такого, о чем я думал, к сожалению, не случилось.

Никто меня не понес на руках, никто не шептался за спиной «это же Он», никто не предложил сказочных контрактов и переводов этого романа на другие языки.

Более того, для того, чтобы отредактировать и издать свой Роман, мне пришлось угробить все те ресурсы, которые у меня еще оставались после развода с твоей мамой.

Но теперь я знаю, сын.

Я знаю, почему меня ждал провал. Я знаю теперь, в чем дело.

Дело совсем не в том, что роман плох. Роман хорош.

У меня есть все основания сделать такой вывод потому, что очень многие события, которые я описывал в романе, сбылись.

В основном, конечно, это события из моей биографии. Но тем не менее я бывал потрясен порой тем, что происходит. Тем, как и что сбывается из моего романа в моей же жизни.

Я думаю, писатель — это не тот, кто просто хорошо умеет описывать то, что уже существует.

Я думаю, писатель — это тот, кто умеет так описать события, что они вываливаются из Пустоты и становятся частью Настоящего, частью реальности.

Я убежден, что никакие конкурсы, никакие оценки критиков, никакой рев толпы, никакие тиражи не являются мерилом писателя. Мерило тому, писатель ты или нет, только одно — способность или неспособность втянуть из Пустоты в нашу реальность события, которые без писателя никогда бы не произошли.

Да, сын, то, что я описывал в романе, сбывалось. Но ходить по издательствам и что-то кому-то доказывать… объяснять… Нет, это был какой-то не мой путь.

Мой путь другой. И теперь я знаю, какой он, мой путь. Я вложу в мой роман деньги — большие деньги — и он станет, наконец, тем, чем заслуживает стать — мировым бестселлером.

И пускай за эти деньги мне придется заплатить собственной жизнью — ничего страшного, я готов.

Артем, я писал это письмо и задумался: а не в пустоту ли я пишу? Ты вообще читаешь свой почтовый ящик?

А то вот припомнил, что у вас теперь одни мессенджеры для общения. В общем, ответь мне хоть что-нибудь, и я продолжу.

28Кислинский с наслаждением разломал сушеную воблу, очистил, оторвал кусок мяса, попробовал, счел слишком сухим и сунул в бокал своего пива — отмокать.

— Может быть… — попросил Кляйн. Он вспомнил о том, о чем следовало спросить Кислинского. Севу следовало расспросить о том, насколько целесообразно работать с Линкси. Но спрашивать это в лоб было как-то, кажется, глупо. — Ты, может быть, Сева, расскажи что-то именно о нем? Ну о Щербакове?

Сам этот весь рассказ про Бирюзовый дом и про загадочную группу «Лакайля» — он заинтересовал Семена. Но хотелось теперь и о насущном.

— Лично про него? — переспросил Сева. Он достал рыбу из пива, попробовал, нашел ее теперь достаточно мягкой и стал жевать.

…В училище про Андрея Щербакова рассказывать не то чтобы было совсем нечего. Но это, кажется, было бы скучно. Какой-то он малоприметный был, тихий мальчик, умненький, все по программированию книги читал. Очкарик. Способностями по конструированию будущего особенно не отличался. Хотя исходы видел неплохо, тут не откажешь.

Про него…

Была про него одна история, на последнем курсе. Это уже в Баграме дело было, на стажировке. 1995, что ли, год.

Линкси туда организовывать работу шифровальных бригад поехал. Будем для простоты и Щербакова шифровальщиком называть. Есть такая лабуда, «шифрорган» называется. Это комнатуха пять на пять метров, в которую секретный «цивил» — наш агент в чужой стране — может прийти и шифровку куда нужно отправить. Ну, куда нужно… В Москву, конечно. Замаскирована такая комнатуха, к примеру, под одно из помещений центра российско-афганских культурных связей. Или под магазин русской кухни. Ну или под библиотечное помещение. Понимаешь, в общем.

Однажды в Баграме американцы про такой магазин русской кухни все выяснили и отрядили туда пятерых талибов. Ты же понимаешь… Действующие ключи для шифрования — штука очень любопытная, захотели американосы глянуть на них. Для этого, правда, шифровальщика удавить по-тихому следовало, но разве же это проблема?

Приходят, стало быть, пять бородачей в этот магазин, мордами в пол положили всех и в подсобку прямиком направились, где у Андрея своя кухня была. Четверо внутрь зашли, а пятый снаружи остался, страховать. Щербаков за ними дверь аккуратно прикрыл и сверху, из специальной ниши в стене, с двух ТТ всех прямо там и сложил аккуратно, они и обернуться на него не успели. Я видео потом смотрел — строчили из автоматов своих куда попало, не сориентировались. Пятый, тот, что на выходе остался… Он постоял немного, послушал, подумал. Ну и пару гранат сначала бросил внутрь, для верности. А потом и сам вошел с воплями и стрельбой. Там же рядом с ними и успокоился. В нишу эту, что над дверью, и осколки не попадали. Андрей вообще целым из этой истории вышел, ни царапины. Спать только там ему было неудобно, в этой нише, говорит. Так неудобно, что пришлось вниз спускаться. Хорошее видео, попроси, у него тоже есть, я думаю. Как он среди разорванных гранатами трупов лег и заснул, словно зайчик. Реактивное возбуждение, весь вылился, энергии вообще никакой в нем не осталось. Вот и заснул.

— Я про такую нишу, кажется, в кино видел, — сказал Семен. Он отпил пива и тоже занялся раками. — «Леон» кино называется.

— Ну а как ты думаешь, где они идеи для кина своего берут? — сказал Кислинский .— Чтоб правдоподобно было. И увлекательно. Их, кроме как из жизни, больше взять неоткуда.

— Так он их почувствовал? Будущее увидел? Потому в эту нишу и полез? — спросил Кляйн.

— Ну а как еще? — ответил Сева. — Линкси мне рассказывал, что три развития тогда ему рисовалось. Два из них очень ему не понравились. В общем, он выбрал спастись, как говаривал старина Мюнхгаузен.

— Ясно-понятно, — сказал Семен. — Может быть, по коньяку? Что-то мне пиво больше не того.

— Можно и по коньяку, — ответил Кислинский.

Принесли коньяк, и беседа еще некоторое время крутилась вокруг Щербакова, Бирюзового дома и контуров будущего, а затем свалилась в то прошлое, которое было уже между Севой Кислинским и Сеней Кляйном. Вспоминали общих знакомых, общие дела и общие застолья. Незаметно закончилась эта бутылка коньяка, попросили следующую. В один из моментов Кляйн вспомнил про Бирюзовый дом и спросил:

— Ну а ты, Сева… Ты-то почему не задержался в «конторе»?

После этого вопроса Кислинский как-то вдруг осунулся и сделался серым, будто некачественный картон.

— Ну я же тебе говорил, — тяжело, глухо ответил он. — Что дар этот неизвестно кем дается и точно так же забирается, не очень понятно за что. Вот однажды я и не разобрался. Что можно, а чего нельзя. Нет теперь у меня этого дара, Сеня.

— Извини, — сказал Семен.

— Ничего, — ответил Кислинский. — Давай-ка еще по маленькой и расходиться уже будем. Мне, кажется, хватит.

— Ага, давай, — сказал Кляйн. — Еще вопрос тебе, если можно. Ты бы сейчас работать с Линкси стал?

Семен разлил коньяк, они чокнулись.

— Если бы не стал, Сеня, — ответил Кислинский и выпил, — я бы на этот разговор с тобой никогда не пришел.

— Спасибо, — сказал Семен.

Кляйн посмотрел на стол, увидел на нем полбутылки коньяка и сообразил, что Всеволод уже засобирался откланяться.

 — Ты точно уже хочешь домой? — спросил Семен.

Кляйн внезапно понял, что ему лично сейчас домой вовсе не хотелось. Что ему сейчас, после всех этих разговоров с Севой, после того, как они повспоминали свою молодость, хотелось бухать и кружиться[M2] . Да и время на часах было какое-то сейчас очень уж странное, пять вечера. Спать ложиться рано, в кино ни в какое тупить не хотелось, чем себя занимать — было совершенно непонятно.

— Не то чтобы я сильно хотел домой, — сказал Всеволод. — Я уже просто напился. И если продолжать… То завтра будет пиво прямо с утра, литра четыре, к вечеру стаканчик вина, а послезавтра — так, пожалуй, уже и водка. «Запой» это называется. Я себя знаю.

— Так кто же тебя бухать заставляет? — улыбнулся Кляйн. — Давай я буду за двоих исполнять. Чувствую я в себе какую-то богатырскую, понимаешь, силу. А ты так, по четверть рюмочки, ну? Сева? Тысячу лет не виделись и когда увидимся-то еще?

Кислинский почесал в размышлениях грудь.

— Ладно, — ответил он. — Но ты следи там сам. За моими четвертиночками. Чтобы я не частил.

— Я тебя люблю, Кислинский, — богатырская сила, которую почувствовал Семен, у него соседствовала теперь с большой любовью к окружающим. У Кельвина даже родилась мысль обнять Всеволода и расцеловать. Кляйн внутренне посмеялся над этой своей мыслью, но понимание того, что он пьян не меньше Кислинского, так и не проснулось.

Вечер обещал быть занимательным.

29Отправленные.                                   22:28. 23.05.2014.

Re: Тема: Привет, сын.

Отправитель: Артем Полянский.

Получатель: Юрий Полянский.

                    Да, пап, привет.

 Все в порядке, я читаю то, что ты пишешь.

Хоть новости, конечно, и внезапные, я даже пока не знаю, что и говорить. Но я тебе напомню на всякий случай: мне уже 14 лет )))

На телефонные звонки я на твои не отвечаю потому, что телефон я разбил, у него не работает микрофон, и теперь я могу в нем только писать.

Если хочешь, я возьму телефон у мамы и позвоню. Если нет, то пиши дальше.

В почту я действительно хожу нечасто, но теперь стану смотреть каждый день.

Если хочешь, можешь писать также в любой мессенджер — ВК, Фейсбук, Вацап.

30Кляйн проснулся в такси.

То, как он в это такси попал, Семен совершенно не помнил. Но это еще было более или менее нормальным. Ненормальным было то, что разбудила его совсем незнакомая девушка. Незнакомая категорически.

— Приехали, Семен, — сказала девушка заспанному Кляйну. — Надо бы рассчитаться.

— Так, — Семен медленно приходил в сознание. Он догадался, что сильно перебрал с Кислинским в кабаке. Богатырская его сила закончилась где-то после второй бутылки коньяка. После этого они с Севой заказывали еще третью — это еще Кляйн помнил, но что было дальше — совершенно терялось в тумане. Как можно уверенней и бодрей Кляйн спросил: — Мы где?

Прозвучало не уверенно и не бодро. Сильно хотелось пить. Семен заглянул за окно — там уже темнело. Или уже светало? «Ах, какой хороший вечер был», — пронеслось в голове у Кляйна. Тут он увидел под ногами у себя бутылку с гранатовым соком, поднял ее, открыл и, тщательно стараясь не выглядеть совсем уж по-свински, отпил несколько глотков.

— Мы на улице Моховой, — ответила девушка. Вопросу Семена она удивилась несильно. Было ей лет 25-30, выглядела она сексапильно и многообещающе. Видимо, это была проститутка. — Около моего дома.

— Очень хорошо, — сказал Кляйн. Он отпил еще сока, немного подумал, потом сказал: — И какой у нас дальнейший план?

— Ну…— при этом вопросе девушка все же смутилась. — Зайдешь?

Кляйн задумался над вопросом, опять попил. Посидел, подумал — мысли двигались вяло. Затем Семен вспомнил про Савину, которая ждала его на даче, и понял, что никуда с этой девушкой идти не следует.

— С вашего позволения, э-э-э… — протянул Семен. Имени девушки он, конечно же, не помнил.

— Марина.

— С вашего позволения, Марина, я должен сейчас ехать домой, — Семен застегнул зачем-то свою куртку, хотя в салоне такси было тепло. Кляйн сообразил, что так он показывает девушке, что собрался уезжать. Понял, что выглядит все это глупо, и расстегнул куртку обратно. Умнее от этого Кляйн себя не почувствовал.

Предположительной проститутке определенно не понравилось поведение проснувшегося Семена. Но сделать она ничего с этим не могла, трезво оценила ситуацию и открыла дверь автомобиля.

— Странный ты, Семен, — сказала Марина. — Но спасибо, что завез.

Девушка вышла, хлопнула дверью, и Кляйн постарался про эту девушку как можно быстрее забыть. Он допил свой сок и мутно посмотрел на пустую уже теперь бутылку.

— Поселок Софрино, — наконец вспомнил Семен. В сознание прийти никак не удавалось, но в кавардачном, медленном и затуманенном сознании Кляйна хотя бы всплыло название поселка севастьяновской дачи. Перед выходом (вчера?) Кляйн специально запоминал на всякий случай путь к отступлению — и надо сказать, что интуиция его не подвела.

 — Там одна улица, дом, э-э-э… — Кляйн никак не мог вспомнить дом, к которому надо было попасть. Он решил пока отвлечь таксиста, который мог и высадить пассажира без адреса. — Это по Ярославскому шоссе, пятнадцать или двадцать километров. Я покажу… Навигатор же у вас есть?

— Есть, — сказал таксист и вбил в навигатор адрес. Водитель оказался парнем выдержанным и если что и подумал о всей этой суетности Кляйна, вслух ничего не сказал. Компьютер нашел маршрут, и они стали разворачиваться.

— И, может быть, воды какой… Остановите у ларька, — попросил Семен.

— Да, конечно, — ответил таксист.

Автомобиль выехал на проспект и покатился по городу. Машин вокруг хватало. «Москоу невер слип», — напел себе Семен, глядя на движение в этот поздний, как ему показалось, уже час. Тут Кельвину пришло в голову посмотреть, а сколько же сейчас все-таки времени. Он достал мобильный и понял, что еще только восемь часов вечера. Глядя в телефон, Семен подумал о том, что надо было бы предупредить Савину о таком своем долгом путешествии в Москву и обратно. Кляйн набрал номер:

— Алло, — подняла трубку Ольга.

— Оль, я тут задерживаюсь несколько, — сказал Кляйн.

— А, — ответила Савина. — Протрезвел, алкаш.

— Ну почему же алкаш…

— Ну потому что ты еле слова в предложения связывал, когда в прошлый раз звонил.

— Да? А когда я звонил в прошлый раз?

— Ой, Кельвин, все, через сколько ты будешь?

— Ну… Через час, видимо.

— Хорошо. Я подремлю, наверное, ночью спала плохо. Так что не греми особенно.

— Конечно, — Семен обрадовался тому, что Оля вроде бы не злится на него.

— Чао.

— Ага, — ответил Кляйн и повесил трубку.

Потом Семен посмотрел в окно на уже темнеющую Москву и подумал о том, что, оказывается, у него осела серьезная обида на Савину. Байкер этот… что учил Савину ездить. Ну явно же она с ним спала. Это была обида какого-то обманутого мужа, которую Кляйн даже и не осознавал, но в пьяном виде, там, в кабаке, обида эта полезла наружу. Наверное, они сняли с Кислинским каких-то девок… Поили их. И в результате Семен прокатился непонятно куда и еще хорошо, что дело закончилось вот так. Если бы эта… как ее… Марина жила бы где-то недалеко от кабака, очнулся бы Кляйн уже прямо у нее. Тут Семен сообразил, что он протрезвел, наверное, потому, что они черти сколько добирались до этой Марины, и он успел поспать в такси за это время час или полтора.

— А сколько я вам уже должен? — спросил Семен, чтобы подтвердить свою догадку.

— Две тысячи, — ответил таксист. — Две тысячи сто пятьдесят.

— Ага, понял, — ответил Кляйн. Да, по деньгам так и выходило, что они проехали пол-Москвы до этой Марины. Ну и х**н уже с ним.

Теперь Кляйн понял, что ведь нужно будет рассчитаться за такси, и полез в карман, чтобы проверить наличность. Не исключено было, что придется идти домой за деньгами.

С наличностью выходило что-то странное. Денег у Семена было почти столько же, сколько он брал перед выездом. Кельвин немного еще посидел в недоумении. Потом он вспомнил такую подробность, что, оказывается, за стол платил Кислинский. Не Кислинский даже, нет! Где-то уже в обволакивающем тумане конца вечера Всеволод объявил, что за стол платит Линкси. Встреча, мол, происходила по его инициативе. Ну что ж… Кляйн от этого никак не отказался. В какой-то мере, это действительно было так.

Таксист остановил у ларька, Кляйн поблагодарил, выскочил, купил себе несколько банок пива и вернулся в такси. Повторно зачем-то поблагодарил таксиста, открыл банку пива и с удовольствием сделал несколько глотков. Пиво подействовало на Семена умиротворяюще. После первых глотков Кляйн сначала смотрел на вечерний город каким-то умиленным взглядом, а потом, когда они выехали, допил первую банку и решил подремать. Семен оперся головой о стекло и уснул. Во сне ему снилась голая Марина, которая танцевала стриптиз. Время от времени Марина останавливалась и крутила пальцем у виска: странный ты, мол, Семен, странный.

Через свою дрему он услышал голос таксиста:

— Прибыли, месье.

 [M1]Рано или поздно его что?

 [M2]Куражиться?