Правила элиты

Моя мама никогда не любила меня. Она лишь терпела моё существование, и в её поведении порой читалось немое обвинение — я была причиной всех её бед и несчастий. Хотя ни разу она не произнесла вслух ни единого упрёка, правда, как говорится, «шило в мешке не утаишь». Её отношение ко мне сквозило в каждом взгляде, в каждом жесте, в каждом тоне голоса. Как мы оказались на самом нижнем уровне в фавелах — я не помню. Возможно, это место всегда было частью моей жизни. Кажется, мы всегда тут жили — среди узких извилистых улочек, ветхих домов и неуловимого запаха надежды, смешанного с отчаянием. Фавелы — не новый Вавилон: простой в устройстве, но, как любое сообщество, иерархичный. И мы, обречённые, всегда находились на самом низу социальной лестницы — настолько низко, что казалось, ниже уже некуда. Я помню, как смотрела вверх, на склоны, где располагались дома чуть побогаче, и думала о том, насколько же велика пропасть между нами и теми, кто живёт наверху. Тётка Клава часто повторяла: «Коли гены кривые, то и жизнь крива». Ее слова врезались в память, как что-то крайне важное . Несправедливо? Да. Но что тут скажешь… Жизнь вообще несправедливая штука, и наша судьба будто бы была предопределена с самого начала. В этих стенах, в этом мире, каждый день — борьба за выживание, надежда соседствует с отчаянием, а доброта — с жестокостью, я росла, училась жить и познавать эту горькую правду. И всё же, несмотря на холод в сердце матери и суровость окружающего мира, во мне теплилась искра надежды — может быть, однажды всё изменится, и я смогу вырваться из замкнутого круга. Туда наверх в новый Вавилон… Но пока что фавелы оставались моим домом, моим миром, где я училась быть сильной, где боль и разочарование становились частью повседневной жизни, а слова тётки Клавы эхом отзывались в душе, напоминая о том, что путь наверх может оказаться слишком крутым и тернистым. Схватки накатывались одна за другой. Каждые три минуты лицо матери искажала гримаса боли. В затхлом воздухе лачуги № 17 на окраине Нового Вавилона висел запах крови и соли — такой густой, что казалось, его можно было резать ножом. Тётя Клава, невозмутимая и опытная, считала интервалы, держа руку на ее животе. — Кристина, что стоишь? Неси таз с водой! — голос прорвал пелену паники. Я вздрогнула. Помнила, как мать ещё неделю назад смеялась, рассказывая о том, как в юности украла яблоко с рыночной телеги. Теперь от той женщины остались только синеватые губы и судорожные вдохи. Дрожащими руками подхватила тяжёлый таз. Вода — единственное, что сейчас имело смысл… В полутёмной комнате тусклая лампа выхватывала из мрака ее бледное лицо. Горькие стоны разрывали сердце. Тётя Клава отдавала распоряжения спокойным голосом — островком здравого смысла в водовороте боли: — Быстрее, время не ждёт! Я бросилась к столу, едва не разлив воду. Секунды тянулись бесконечно. Пустая трата на попытку собрать рассыпающиеся мысли, выполняя указания. Тусклый свет отбрасывал дрожащие тени на стены. Влажный воздух пропитался запахом крови и соли. В углу раздался хриплый стон. Это всё, на чём я смогла сосредоточиться. Губы матери синели, тело выгнулось в последней схватке. Тётя резко опустила руку в воду, сжимая окровавленную простыню. — Не смотри туда! Не смотри, — она сжала челюсти, заметив, как расширились мои глаза при виде красных нитей, распускающихся в воде. Поздно, всё поздно. Я видела их — тонкие, как паутина, слишком многочисленные. Пальцы впились в край стола. В ушах зашумело, словно море в раковине. Тётя звучно рванула ткань. Голос звучал теперь как скрежет камней: — Она теряет сознание. Держи её! Мать билась в моих руках, ногти царапали запястье до крови. Под ладонью — влажная кожа, холодный пот. Где-то внизу — жизнь, отправляющаяся сквозь пальцы. — Не дай, не дай говорю ей уснуть! — крик Клавы прорвал долбанный рев моря. Я трясла и трясла мать за плечи. Кричала ей в лицо. Лампа мигала раз-раз, тени плясали на стенах, исполняя танец смерти. Вода в тазу темнела, становилась алой, мутной… Повитуха побелевшими пальцами удерживала что-то склизкое. Осторожно извлекла плод. Он был слишком тихий, слишком маленький — малец. Мои пальцы скользнули по коже, надежда угасла быстрее прикосновения. Не дышит… Тишина. — Дыши! — я очнулась от собственного вопля, вцепилась в лицо матери. Синие губы застыли в беззвучном крике. Грудь не двигалась. И уханье шлепка — нечто упало в ведро. Звучание отозвалось в ушах похоронным звоном. Что-то рвалось под рёбрами, сдавило и осело, опустилось тяжёлым сдавливанием. — Отойди, — тётя слегка толкнула меня за плечо. Я упала на колени. В ушах — белый шум. Сквозь вату пробился ее голос: — Поздно. Откинулась от шока. Было видно, как юбки тёти впитывают капли с пола, как разжимается мокрый кулак матери… и что-то выскальзывает. Крошечный ноготь, белый, как молочный зуб. Мой взгляд набрел на взгляд тетки. Смерть так близко, реальна, жива… мы обе вдыхали ее стылое наличие, как недостаток чего-то важного. Жизненно важного… надежды, наверное. Время встало. Осталась только боль — жгучая, разрывающая. От взгляда в ведро желудок сжался, но я должна была увидеть то, что убило… Содрогнувшись, отвернулась — образ навсегда отпечатался в памяти. Причины у смерти бывают такие невинные. — Посмотри хорошенько, — тётя с силой ударила ведром об пол. Оно опрокинулось к нашим ногам: синюшное тело с разорванной пуповиной, похожей на обрывок гнилой нитки, выплеснулось. Лица не было — лишь вмятины, будто кто-то слепил его и раздавил ладонью. Я яростно задышала, но запах уже въедался в кожу, в волосы, в нёбо. Толкнулся рвотой вперед на пол… Тётка пнула плод сапогом, и он перевернулся, обнажая спину… Там была дыра — сквозная. — Вот твой братик, —вытерла руки о грязный фартук. — Или сестра. Кто его знает. Рвота вырвалась фонтаном, смешалась с кровью на полу. Тётя плюнула мне в волосы: — Теперь ты поняла? Дура! — её лицо исказилось. — Они кончают, а мы — выгребаем. Ебанные суки! Где-то за стеной раздались мужские голоса, сытый смех. Тётя сплюнула и начала собирать окровавленные тряпки — привычно, механически. Комната давила грязными стенами. Весь мир стал серым и безнадёжным. Тошнота подкатывала к горлу. Я пыталась дышать глубже, но воздух пропитался смертью. Снова вырвало. Замотало, прижало к полу… уложило на него. Мир кружился, в ушах звенело. Я чувствовала себя опустошённой. Теперь я знала цену, которую женщины платят за любовь мужчин. Та, казалась непомерной.